Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 4

— Лунарь, — вполголоса позвал я.

Вдруг услышит? Не хочу идти его искать.

За окном зашуршало, рама открылась, вор запрыгнул и с широкой улыбкой мне козырнул.

— Шпион, блин, — фыркнул я.

Лунарь не смутился и встал у порога, сунув руки в карманы. Из карманов я велел ему руки вынуть. Он вынул.

— Массы недовольны, — заявил я. — Но командира лучше у нас пока нет. Пойдешь временно исполняющим. В ближайшем деле тебе нужно сделать так, чтобы массы перестали роптать. Без членовредительства и загона в долги, — на всякий случай уточнил.

Лунарь помолчал, соображая, где тут подвох, и не нашёл, потому что его не было.

— А дело какое?

— А какое дадут.

— Идёт, — решил он и протянул было руку, но вспомнил, кому протягивает, и убрал за спину.

— И вот ещё, — я макнул перо. — Сегодня твои трое ходили с Гацоевым бродом. Тихо ходили.

— Я учил, — с заслуженной гордостью кивнул Лунарь.

— Иди спать, временно исполняющий.

— Есть.

Когда я почти закончил с бумагами, ко мне заглянул дед:

— Слышь, командир.

— М?

— Вилы-то мне вернут?

— Какие вилы? — не понял я.

— Так я ж их сдал. Немца сдал и вилы вместе с ним, вы забрали.

Армия, мать ее!

— Забирай, сельхозинвентарь после осмотра подлежит возвращению владельцам, — выкрутился я.

— А расписку не надо? — уточнил дед

— Не надо.

— Порядок быть должен, — объяснил дед и ушел за вилами.

Глава 2

Калюжный неделю как ходил старшим лейтенантом, и ему, морскому мичману, это давало пищу для размушлений. Курсов он не проходил ни разу. Младшего ему дали приказом по армии за Кавказ — пришла бумага, в бумаге фамилия, и всё. Старшего — точно так же, только бумага была короче. Он оба раза читал её, шевеля губами, и оба раза выглядел так, будто ему прислали не звание, а квитанцию.

— Понимаешь, Васько, — он второй день разглядывал свои кубари с недоверием. — Я мичман. Мичмана в меня четыре года вбивали. А тут пишут — старший лейтенант, будто на базаре сдачу дали. Хучь бы поучили для приличия.

— Хочешь на курсы?

— Та не хочу.

— Тогда чего ноешь?

— Так обидно ж, — он развёл руками так, будто у него отняли последнее.

Задачу нам поставили в пять утра, и она была похожа на ту, за которую в прошлый раз я писал объяснительную.

— Двадцать два километра, — Одинцов вёл карандашом по карте, не глядя на меня. — Станица с элеватором, твой пленный не соврал: авиация подтвердила, машины идут туда третьи сутки. Вопрос — что они там строят, чем и зачем.

— Понял.

— Не понял, — он всё-таки поднял голову. — Мне нужен рубеж: где начинается, где кончается, что за проволока, есть ли артиллерия. Мне не нужен фейерверк. Я знаю, что ты умеешь, я это в тридцати донесениях читал.

— Товарищ подполковник.

— Что?

— А если по дороге попадётся что-нибудь, чего жалко не тронуть?

Одинцов положил карандаш и долго смотрел на меня:

— Сидорин, если ты мне разбудишь их раньше, чем полк подойдёт, они успеют закопаться вдвое глубже, и потом эту станицу будут брать три дня и две тысячи человек. Тебе арифметика понятна?

— Понятна.

— Вот и иди.

Арифметика была понятна, и я сосчитал, сколько мне нужно для задачи — восемнадцать человек. Первый взвод Гацоева целиком — двенадцать. Со мной Калюжный, Лунарь с двумя своими и трое из третьего, Колькиных, включая самого Кольку, потому что оставлять его при роте, когда идёт дело — это получить в роте одного очень несчастного сержанта.

Из восемнадцати шестеро были из последнего пополнения. Это плохо, но лучше не бывает: не таскать салаг вовсе — значит через месяц иметь роту, где салаги остались салагами.

Вышли в семь вечера. Вёл Лунарь.

Я поставил его вести не из доброты. Я поставил его вести, потому что пообещал ему взвод за дело, и мне нужно было либо отдать взвод, либо закрыть тему навсегда, а тянуть — хуже всего.

Он вёл хорошо. Вёл так, будто у него в голове лежала карта, которой у нас не было: обходил хутора не по дуге, а по логике — там, где собаки, там, где не спят, там, где к вечеру гонят скотину. Один раз он положил всех в бурьян за минуту до того, как по дороге в трёхстах метрах прошла немецкая колонна с фарами. Никто, кроме него, её не слышал.

— Ты как понял? — шёпотом спросил Гацоев, когда колонна ушла.

— Земля, — Лунарь пожал плечом. — Она ж дрожит, товарищ старший сержант. Как трамвай подходит — так же.

— Какой трамвай? — не понял Гацоев.

— Ростовский, — ухмыльнулся вор.

Гацоев подумал и задал самый неуместный и логичный из вопросов:

— А ты в Ростове чего делал?

— Работал, — скромно потупился Лунарь.

К полуночи мы вышли к станице и полтора часа делали то, за чем нас посылали.

Рубеж был настоящий. Не заслон, не окопчики в снегу, а траншея полного профиля по гребню, отрытая со всем орднунгом, с обложенными дерном брустверами и ходами сообщения. Перед траншеей, в два ряда вбитых в шахматном порядке кольев, шла колючая проволока.

— Метров триста уже готово, — шёпотом доложил Гацоев, вернувшись из-под самой проволоки. — И дальше копают. Слышно.

Раскопки действительно было слышно, причем даже отсюда — кто-то бил киркой в мерзлую землю, кто-то ругался по-немецки, и все это было довольно громко.

Мы отползли, обошли по низине и вышли к правому флангу, и там я нашёл то, ради чего стоило ползать: капониры. Четыре штуки, пустые, вырытые под орудия, с аппарелями и с накатанным подъездом.

— Батарею ждут, — сказал Лев, лёжа рядом. — Или две.

— Записывай.

Он записывал в темноте, не глядя на бумагу. За полтора часа мы вынесли оттуда всё, что можно было вынести глазами: длину траншеи, стыки, две пулемётные площадки, схему проволоки, капониры, дорогу, по которой возят лес. Этого хватало. С этим уже можно было разворачивать полк не вслепую, а у Одинцова не будет повода капать мне на мозги.

— Уходим, — велел я. — Домой другой дорогой, через совхоз.

Через совхоз — это крюк в четыре километра, и я честно сказал себе, что беру его ради безопасности.

Бывший совхоз лежал в стороне от станицы — десяток длинных кирпичных построек, коровники, машинный двор, водокачка. До войны тут держали скот, а немцы держали то, что держат немцы.

Я лежал на насыпи бывшей узкоколейки, смотрел вниз, и у меня натурально бежали слюни. Ящики стояли штабелями под навесами, штабеля были укрыты сетью, а под сетью угадывались не ящики даже, а порядок: снарядные — отдельно, длинные — отдельно, у дальней стенки бочки. Двор был расчищен и накатан колёсами. У ворот стояли две машины, и одна из них была наполовину разгружена.

Склад боеприпасов дивизионного уровня. Не полкового. Дивизионного.

Под Одессой я поднял на воздух два таких. Первый вышел грязно и почти случайно, а вот второй — второй ушёл в небо так, что нас снесло взрывной волной в кювет, и потом трое суток немцы стреляли вдвое реже, потому что стрелять им стало нечем.

Я лежал, смотрел вниз и понимал, что Одинцов был прав со своей арифметикой. Но здесь же тоже чистая арифметика — основные немецкие части уходят, и совсем не факт, что конкретно этим привезут еще БК.

— Васько, — тихо позвал Калюжный.

— М?

— У тебя лицо.

— Что лицо?

— Как у кота, шо на сметану глядит.

— Считай охрану, — велел я.

Охраны насчитали девятнадцать человек. Для восемнадцати нас это очень много. Но девятнадцать в четыре часа утра, в тепле, в караулке, при двух постах у ворот и одном у навесов…

— Тихо не выйдет. — Гацоев отнял бинокль от глаз. — Тут пока до караулки дойдёшь, десять раз спалишься. Двор голый.

— Лунарь? — обратился я к другому спецу.

Горец дернул перебитой бровью, вор признался:

— Все вокруг обнести за час могу, командир, а склад — хрен.

Я оглядел насыпь.

Насыпь шла над двором метрах в двухстах, дугой, и была выше двора на добрых пять метров. Двор просматривался весь. Караулка стояла торцом, дверь на нашу сторону. За насыпью — овраг, по оврагу уходить хоть под огнём, хоть без.