Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн - Страница 43

Вечерний пир был устроен в том же главном зале, но теперь столы были накрыты иначе — без вчерашней помпезной роскоши, но с той особой, почти домашней щедростью, которая приходит после удачной охоты. Центральным блюдом стала та самая подстреленная дичь. Олень, зажаренный кусками на вертелах, покоился на огромном серебряном блюде, окружённый печёными яблоками и грушами, истекающими соком. Его мясо, нежное и ароматное, было приправлено можжевельником, тимьяном и чёрным перцем, и каждый кусок таял на языке, оставляя послевкусие дикого леса. Кабан был подан иначе: его замариновали в красном вине с чесноком и лавровым листом, а затем затушили до такой мягкости, что мясо само отходило от костей. Его подали с соусом из лесных грибов, собранных по случаю в тех же рощах, где шла охота. Куропатки, были запечены в глиняных горшочках с луком и морковью, и когда горшочки открывали, по залу разносился такой аромат, что гости на мгновение замолкали. Кроме дичи, на столе стояли блюда с копчёным лососем, пирогами с голубятиной, сырными тарелками и свежим хлебом. Из напитков подавали тёмный эль, красное вино и горячий сидр с корицей.

Лианна сидела не в дальнем углу, как обычно, а ближе к центру стола — рядом с Элис и неподалёку от сэра Гарета. Тот, заметив её, просиял и тут же подсел поближе, благо застольный этикет после охоты был не таким строгим.

— Вы прекрасно выглядите, леди Лианна, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которая подкупала в нём. — Этот цвет вам очень идёт.

— Благодарю, — ответила она, чуть улыбнувшись. — А вы, я смотрю, не пострадали на охоте? Все конечности целы?

— Все до единой, — рассмеялся он. — Хотя кабан пытался откусить мне ногу. Но я вовремя увернулся. Трусость — залог выживания.

— Вы называете это трусостью? Я бы назвала благоразумием.

— Благоразумие — это когда не лезешь на кабана с одним ножом, — возразил он. — А когда удираешь от него с криком — это именно трусость. Но я не стыжусь.

Лианна рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Сэр Гарет смотрел на неё с нескрываемым восхищением.

Когда музыканты заиграли, он, не колеблясь, пригласил её на танец. На этот раз она не сомневалась ни секунды. Они кружились по залу, и их движения были слаженными, словно они танцевали вместе много раз. Сэр Гарет вёл мягко, но уверенно, не позволяя ей сбиться, но и не сжимая её руку слишком сильно. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — ладонь человека, привыкшего держать меч. Лианна ловила себя на том, что улыбается. Искренне.

— Знаете, — сказал он, когда танец закончился и они отошли в сторону, чтобы перевести дух, — я очень рад, что встретил вас. Вы... не похожи на других девушек.

— Чем же? — спросила она, отпивая сидр из кубка.

— Вы слушаете. По-настоящему. Многие дамы только делают вид, что слушают, а сами думают о том, как бы произвести впечатление. А вы... — он запнулся. — Вы настоящая, искренняя. Простите за мою прямоту леди Лианна. Я не умею говорить комплименты.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это, наверное, лучший комплимент, который мне делали.

В зале было жарко — камин пылал вовсю, свечи горели, гости танцевали, и воздух стал густым от запаха воска, вина и разгорячённых тел. Лианна почувствовала, что ей нужно подышать. Она тихо выскользнула из-за стола, никем не замеченная, и спустилась в сад.

Ночь была холодной и ясной. Луна, почти полная, висела над башнями замка, как серебряная монета, и её свет заливал сад призрачным сиянием. Дорожки, усыпанные гравием, хрустели под ногами. Голые ветви розовых кустов чертили на земле сложные узоры теней. Лианна дошла до беседки — увитой плющом, с каменными скамьями и двумя фонарями, что ещё горели, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики. Она села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Тишина. Покой. Наконец-то.

А потом она услышала шорох.

Она открыла глаза и замерла. Из-за кустов, залитых лунным светом, на неё смотрел волк. Огромный, белый, как свежевыпавший снег, с густой шерстью, серебрившейся в лунном свете. Его голубые глаза — те самые, которые она помнила все эти годы, — смотрели прямо на неё. В них не было угрозы. Было что-то иное. Узнавание. Тоска. Древняя, глубокая нежность. Сердце Лианны пропустило удар, а потом забилось так, что, казалось, его слышно в замке.

— Эйнар? — прошептала она одними губами.

Волк не двигался. Просто смотрел

Она привстала со скамьи. Рука сама потянулась к нему — дрожащая.

— Ты вернулся...

Но в этот миг на дорожке послышались шаги. Волк дёрнул ушами, отступил в тень — и исчез, растворился в темноте, как будто его и не было. Ветви кустов качнулись и затихли.

— Леди Лианна! — раздался знакомый голос.

В беседку, запыхавшись, вбежал Гарет. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице читалась смесь облегчения и тревоги.

— Вот вы где! — выдохнул он. — Я потерял вас. Вы исчезли так внезапно... Кто-то из слуг сказал, что видел, как вы шли в сад. Я испугался — вдруг вам стало плохо? Или...

— Со мной всё хорошо, — ответила Лианна, хотя голос её прозвучал глухо.

Гарет огляделся. Его рука лежала на рукояти меча.

— Здесь кто-то был? — спросил он. — Вы выглядите так, будто увидели призрака.

Лианна невольно бросила взгляд в сторону кустов, где только что стоял волк. Там никого не было. Только лунный свет и тени.

— Нет, — сказала она. — Просто... задумалась. Здесь так тихо. Пойдёмте обратно.

Гарет помедлил, всё ещё вглядываясь в темноту сада, но кивнул. Он подал ей руку, и они пошли к замку. Всю дорогу Лианна молчала, а сердце её колотилось как безумное. Он здесь. Он вернулся. Она не сошла с ума. Волк был настоящим.

После помолвки жизнь в Вороньем Гнезде вошла в привычное русло — то самое, размеренное и монотонное, какое бывает в замках, когда заканчиваются праздники и начинаются будни. Семья вернулась из Торнхилла в середине недели, и уже к вечеру первого дня казалось, что никакой помолвки и не было — только в главном зале на стене появился новый гобелен с гербами двух домов, а Седрик стал чуть менее раздражительным, чем обычно.

Седрик теперь пропадал на охоте, с отцом по делам замка, но в нём появилась какая-то новая, непривычная черта — он стал писать письма. Каждые несколько дней гонец увозил в Торнхилл запечатанный сургучом конверт, и каждые несколько дней возвращался с ответом. Розалин писала ему длинные, полные нежности послания, которые Седрик перечитывал, уединившись у камина, и лицо его в эти минуты становилось почти мягким. Почти. Изольда, разумеется, делала вид, что не замечает этой переписки, но Лианна пару раз ловила на губах мачехи довольную усмешку — её план удался, и она наслаждалась плодами.

Граф Корвейский снова погрузился в дела графства: объезжал земли, принимал просителей, разбирал споры между арендаторами. Он всё ещё был крепок, но Лианна замечала, что к вечеру он устаёт сильнее, чем раньше, и чаще трёт затёкшее плечо. Возраст брал своё — тихо, незаметно, но неумолимо.

Изольда, как всегда, управляла домом железной рукой. Подготовка к будущей свадьбе ещё не началась, но она уже составляла списки — бесконечные, подробные, — и то и дело вызывала к себе эконома, повариху и портниху. «Свадьба должна быть пышнее помолвки, — говорила она, водя пальцем по пергаменту. — Иначе скажут, что Корвейские измельчали».

Кайл всё ещё не возвращался из своего поместья. Он прислал одно короткое письмо — всего несколько строк, написанных его неровным, но старательным почерком: «Дела идут. Крышу почти починили. Сад расчистили. Скучаю. Скоро вернусь». Лианна перечитывала это письмо несколько раз и ловила себя на том, что улыбается. Она скучала по нему. По его спокойствию. По его надёжности. По тому, как он смотрел на неё — без требований, без упрёков, просто с тихой, преданной любовью.

Мэтр Бейл, её старый наставник, долго болел. Ещё в начале осени он слёг с лихорадкой, и лекарь опасался за его жизнь. Несколько недель он провёл в постели, и Лианна навещала его каждый день, принося бульон и книги, которые читала ему вслух, когда он был слишком слаб, чтобы держать их сам. Но теперь, когда зима ещё не наступила, а осень уже дышала первыми заморозками, мэтр Бейл пошёл на поправку. Его голос окреп, глаза снова заблестели, и однажды утром он объявил, что занятия возобновляются.