Без страха и упрёка 3 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 50

Самым перспективным решением выглядела замена двигателей АМ35А мощностью 1300 лошадиных сил на М82ФН мощностью 1850 сил, и соответственно укрепление шасси и крыльев, что решало почти все вопросы.

Три Пе-8 передали на Московский авиационный завод, и переставив моторы стали облётывать машину получившую индекс Пе-8 У, что означало «Ударный» так как теперь он брал на борт все восемь тонн и мог забраться на двенадцать тысяч метров, что делало его неуязвимым для любой ПВО того времени.

Три бомбардировщика, тяжко разбежавшись по длинной взлётной полосе, словно перекормленные пеликаны, с трудом оторвались от земли и легли на курс, сразу заняв высотный горизонт.

Погода стояла исключительно ясная, и наблюдатели конечно заметили тройку огромных машин, вылетевших в сторону Германии, но сделать ровным счётом не могли ничего. Высотный истребитель Focke-Wulf Ta-152, ещё не появился на свет, а остальные едва-едва забирались на семь — восемь тысяч метров.

Несмотря на ожидаемый эффект, бомбардировщики не стали ронять свой груз на Берлин. Медийного шума много, а военного смысла почти ноль, поэтому для удара был выбран комбинат Leunawerke в городе Лойна земля Саксония-Анхальт. Крупнейший химический завод в Германии и в Европе, и один из крупнейших заводов в мире, представлял собой практически идеальную цель. Площадью около десяти квадратных километров, наполненный ценнейшим оборудованием и производящий огромное количество военных материалов.

Каждый самолёт нёс в себе по четыре бомбы Шторм-2 и когда бомболюки раскрылись, из них вывалились толстые удлинённые тела, сразу раскрывшие парашютную систему, и устремились вниз.

Операторы, сидевшие в отсеке хвостового стрелка каждого из самолётов, со стационарно установленной камерой, включили съёмку не дожидаясь взрыва, и только успели скорректировать фокус и кадр, как бомбы, рухнули в переплетение труб и химических колонн, а через секунду, завод затопила волна яростного огня.

Оператор лихорадочно менял кассеты, одну за другой, и всё снимал и снимал, пока дымка не скрыла завод, и только когда щёлкнул стопор, отмечая конец плёнки, устало отвалился на спинку сидения, глядя куда-то в пустоту, а перед глазами всё стояла картина апокалипсиса, устроенного всего двенадцатью бомбами.

Результаты налёта, рассматривались на Совете Обороны, с демонстрацией уже смонтированного фильма, снятого сразу с трёх бомбардировщиков, и кадры того, во что превратился большой и важнейший для промышленности завод, немало впечатлили всех. Да, о серьёзном воздействии новых боеприпасов знали все присутствующие, но что там враньё, а что правда, бог весть. А тут кино, на котором ясно видно море огня на месте завода, и понятно, что ничего осмысленное и работающее в таком пламени сохранится не имело шансов.

Фильм закончился довольно буднично. Пламя ещё несколько секунд полыхало на экране, затем плёнка задрожала, изображение исчезло, и на белом полотне остался только прямоугольник света от проектора. Дежурный офицер, стоявший у стены, включил верхний свет, кто-то задвинул штору перед аппаратом, а присутствующие ещё некоторое время молчали, рассматривая уже не экран, а лежавшую на столе большую карту Германии, словно увиденное требовало немного времени, чтобы из эффектного зрелища превратиться в совершенно конкретный военный инструмент.

Сталин сидел ближе всех к экрану, держа в пальцах незажжённую трубку, и только когда помощник снял катушку и утащил проектор, стоявший на столике с колёсами, повернулся к Голованову.

— Сколько самолётов вы ещё можете подготовить для таких вылетов, если не считать эти три, которые уже показали, что способны туда добраться и вернуться обратно?

Командующий авиацией дальнего действия подвинул к себе папку, хотя цифры явно помнил и без неё, после чего некоторое время отвечал обстоятельно, разделяя существующие машины, проходившие переделку и те, которые ещё только можно было поставить на завод. Быстро получить десятки новых тяжёлых бомбардировщиков не получалось при всём желании, однако десяток машин можно было привести к одному стандарту сравнительно скоро, а при выборе целей никто и не собирался превращать их в замену обычной дальней авиации.

— То есть пока у нас получится не воздушная армия, но хороший тяжёлый молоток, которым можно бить туда, где обычным молотком придётся работать долго, — подвёл итог Жуков, ещё раз посмотрев на карту. — Тогда и вопрос должен стоять не о количестве вылетов, а о том, что именно стоит каждого такого вылета.

Щербаков, приглашённый на заседание именно из-за политической стороны первого глубокого удара, до этого почти не вмешивался, однако теперь наклонился над столом и указал карандашом на Берлин.

— С военной точки зрения вы, конечно, правы, товарищ Жуков, но недооценивать сам факт удара по столице Германии я тоже не стал бы. После всего, что они сделали с Москвой, Ленинградом, Сталинградом и нашими городами, несколько таких бомб над Берлином дадут эффект, который далеко выйдет за пределы разрушенных кварталов. Немец должен увидеть, что война пришла к нему домой, причём уже не английская, а русская.

Сталин некоторое время молчал, поворачивая трубку между пальцами, а затем посмотрел сначала на Щербакова, потом на Голованова.

— Удар по Берлину нужен, и когда-нибудь мы это обязательно сделаем, хотя бы для того, чтобы господин Геббельс меньше рассказывал своим гражданам о недосягаемой столице рейха. Но если мне предлагают выбрать между кварталом немецких домов и заводом, производящим бензин, взрывчатые вещества или самолётные моторы, я выберу завод, потому что от сгоревшего дома немецкая дивизия воевать не перестанет.

— Политический результат тоже оружие, товарищ Сталин, и иногда очень серьёзное, — возразил Щербаков, не особенно повышая голос. — Если население увидит, что руководство не способно защитить даже Берлин, это ударит по режиму сильнее нескольких потерянных цехов.

— Тогда будем делать так, чтобы они увидели и это, только без расходования хороших бомб на жилые улицы. Вокруг Берлина хватает предприятий, железнодорожных узлов, электростанций и других мест, после пожара на которых жителям столицы тоже станет совершенно ясно, что русские до них добрались.

Василевский, до этого делавший какие-то пометки на карте, провёл карандашом по центральной Германии и остановился возле нескольких отмеченных промышленных районов.

— Если рассматривать новые машины именно как средство ударов по особо важным объектам, я бы вообще не привязывался к городам. Нам нужны места производства синтетического топлива, моторостроение, подшипники, химическая промышленность, крупные перерабатывающие центры и предприятия, восстановление которых требует не недель, а месяцев а может быть и лет. По обычному заводу можно работать обычными бомбами, а эти боеприпасы имеет смысл использовать там, где одним вылетом мы вырезаем сразу целый кусок производства.

Маленков перелистнул лежавшую перед ним справку по Лойне и постучал пальцем по одной из колонок.

— Здесь ещё одна вещь получается, товарищи. Завод большой, производство связано между собой, и даже если часть оборудования физически осталась цела, коммуникации, энергия, трубопроводы и обслуживающий персонал никуда из общего пожара не денутся. Значит, поражающий эффект значительно больше, чем просто площадь разрушенных зданий.

— Вот поэтому и не надо устраивать соревнование, кто громче напугает Берлин, — Хмуро отозвался Жуков, подтягивая к себе карту. — Мне гораздо интереснее, чтобы через месяц немецкие танки начали вставать без горючего, а самолёты получили меньше бензина, чем чтобы у Геббельса появилась возможность показать немецкие разбитые дома и рассказывать о русских варварах.

Щербаков усмехнулся, признавая удар, и откинулся на спинку стула.

— Если после этого у него останется чем печатать газеты и на чём возить их по Германии, Георгий Константинович.

Общий смешок быстро закончился, потому что Сталин наконец раскурил трубку, несколько раз затянулся и вернулся к карте.