Водяной 3 (СИ) - Паули Константин - Страница 17

— Значит, я должен вступить в клан?

— Дело твоё. Я тебя не держу в этом доме и не гоню отсюда. Но! Я рекомендую тебе, пока не завершил трансформацию, торчать тут.

— А потом? Что потом, Вадим? Что мне, всю жизнь сидеть в норе? — тоскливо спросил Руслан. — Тьфу, то есть в подвале? Как крысе?

— Как барсуку. А вообще свобода заключается в возможности выбора, — философски ответил я ему.

— А что за трансформация, о которой ты говоришь? Мне Кузя ничего не смог пояснить.

— Ну, я сам не оборотень, нюансами не владею, но у тебя идёт адаптация тела. Формируется вторая душа и оборотное тело. Это болезненный процесс, физически и ментально. Тебе надо привыкнуть к себе новому. У тебя ещё будет первое превращение в зверя. Полное. Это… особый опыт.

— Я превращусь в зверя? — осторожно спросил Руслан. — А потом назад?

— Да. Тебе придётся натренироваться управлять этим процессом, чтобы ты не застревал в зверином обличии. Хотя, если что — я тебя не испугаюсь, а увидят чужие — скажу, что ты моё домашнее животное.

— Не смешно! — нахмурился Руслан.

— А я и не смеюсь. Наоборот, как ответственный и гостеприимный двоедушник создаю тебе комфортные условия и защищаю по мере сил. Так бывает не всегда. Иные просто бегают по лесу, сходят с ума от голода, навсегда остаются в зверином обличии.

Руслан сделал большой глоток пива.

— Да, я помню. Ладно другие — превращаются в волков, а я… Как подумаю, меня в дрожь бросает. В барсука! Я стану барсуком! — простонал он, глядя в потолок. — Почему в барсука? Господи, за что? Почему я не мог стать медведем? Могучим, сильным, хозяином тайги! Чтобы р-р-раз — и все боятся!

Кузьма тем временем достал откуда-то стакан, причём чистый и цедил теперь сидр из стакана. Это вместе с глубиной тёмно-карих глаз и лохматостью делало домового похожим на разорившегося поэта, сидящего где-нибудь в кабаке в провинции Бретань, во Франции.

— Медведем… — протянул домовой — Воровать мёд у пчел, получать жалом в нос. Переворачивать мусорные баки у дачников в поисках съедобной просрочки. Потом спать всю зиму в берлоге и сосать лапу. Скука смертная! Да ещё блохи размером с орех.

— В пуму! — не унимался Руслан, игнорируя домового. — В тигра! Грациозного, быстрого!

— Быть игривым котиком, — поддакнул Кузьма. — Чтобы тебе за ушком чесали, а ты мурлыкал. А потом кастрируют, чтоб обои не драл. Коты — они такие.

— В быка! — выкрикнул Руслан, размахивая рукой. — В огромного, яростного быка!

— Быка-осеменителя, — уточнил Кузьма со знанием дела. — Работа тяжёлая, вредная, и на колбасу потом пустят.

Руслан уронил голову на руки.

— Из всех прекрасных и внушающих уважение животных я превратился в долбаного барсука! В жирную, полосатую крысу!

Кузьма вдруг стал серьёзным. Он аккуратно поставил стакан на стол и посмотрел на парня с неожиданной теплотой.

— Дурак ты, Руслан. Барсук — он красивый. У него полоски на морде стильные, как у гонщика. Шерсть густая, крепкая. Барсук — зверь хозяйственный, чистоплотный. Норы у него — загляденье, с вентиляцией, с запасными выходами. Да любой медведь барсуку позавидует! Медведь — бомж лесной, где упал, там и спит, его ещё и пристрелить норовят. А барсук — домовладелец! Солидный зверь. Уважаемый. И, кстати, он не крыса, он из семейства куньих, то есть ты родственник соболя и горностая.

Руслан поднял голову, посмотрел на домового с надеждой:

— Правда?

— Да, — заверил Кузьма. — Ты себя не недооценивай. Ты благородный зверь, респектабельный и обеспеченный.

Я слушал их перепалку и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Пиво делало своё дело, разговор уходил в привычном направлении — обсуждение судьбы и поиск плюсов при попадании в задницу.

— Ладно, ребята, я спать. День был трудный… Ты понял базовое правило, Руслан? — спросил я снова, возвращая беседу в серьёзное русло. — Про Маскарад и про контроль?

Он кивнул. Уже спокойнее.

— Понял, Вадим. Молчать, не отсвечивать, сидеть в норе.

— Это временно, пока не пройдёт адаптация, привыкание, — добавил я. — Ты просто узнал, что у привычного тебе мира есть ещё один слой. И этот мир не такой уж плохой, если знать, как в нём жить. Здесь свои законы, свои радости. И пиво здесь, как видишь, тоже есть.

Поднимаясь по лестнице, я слышал, как Руслан уже более бодрым голосом расспрашивает домового, правда ли, что барсуки — народ богатый?

Утром в доме было неожиданно тепло. Я встал с узенькой кровати и в очередной раз пообещал себе, что куплю нормальную кровать и матрац. Коснувшись пола я неожиданно почувствовал, что полы не омерзительно холодные, а от них, напротив, веет теплом.

Пройдясь по полу босиком, что вообще-то мне не свойственно, я спустился в подвал и нашёл там причину тепла.

На диване спал Руслан, а в кресле, свернувшись калачиком, дремал Кузьма. Не знаю в какой момент, но эти черти чумазые развели нижнюю печь и, хотя теперь там были только тлеющие угольки, печь наполнила дом теплом.

Поднявшись на первый этаж, я сварил в турке себе порцию ядрёного кофе, добавил сахар и выпил без молока, прогоняя остатки сна. В качестве завтрака сделал себе три бутерброда, собрался на работу: накинул куртку, привычно проверил ключи от машины и вышел на крыльцо.

Работа — это важно, работа даёт не только деньги, но и социальную роль.

Многие работы — это вообще не про деньги. Полицейский, священник, доктор, это не профессия, это в первую очередь призвание. Доктор спасает жизнь и лечит не потому, что получит за это зарплату, это часть его природы и в этом смысле природа двоедушников напоминает такие профессии.

В двоедушнике проявляется его природа. Я не мог без воды и всегда селился около водоёмов. За тысячу лет ни разу не был в пустыне. И не горю желанием.

Почта — это для первой души, для человеческой. Почта — это место, где мистика пасует перед формами уведомлений, штампами с датой, ОАСУ РПО и пенсионными ведомостями.

Дверь скрипнула, впуская меня в тёплое, пахнущее сургучом, цейлонским чаем и старой бумагой нутро отделения. Мария Антоновна пришла как обычно заранее и уже восседала за своим барьером среди писем, бандеролей и квитанций, как дракон на куче сокровищ, перебирая какие-то бланки.

Когда я уже был на середине помещения, дверь за спиной снова открылась. Резко, по-хозяйски.

Я обратил внимание, что характер проявляется даже в открывании дверей и по тому, как они открываются, можно даже сделать какие-то выводы об «открывающем».

Сейчас вот повеяло холодом и уверенностью. Прямо-таки дунуло. Я обернулся.

В дверях стояла Светлана Изольдовна, наша участковая. Верховный шериф Колдухина.

Она улыбалась той самой улыбкой, от которой у нормального человека инстинктивно сжимается всё внутри, а рука сама собой тянется искать адвоката в телефонной книжке. Улыбка была широкой, искренней, но не всегда — доброй.

— Привет, Мария Антоновна, — бросила она, не сводя с меня глаз. — А я к твоему подопечному.

Я вздохнул. Вот ведь, началось в колхозе утро.

— Ну что, Вадимка, — голос Светланы звучал почти ласково, но в этой ласке слышался лязг наручников. — Поприсутствовал на работе? Всё, я тебя забираю, прошу за мной!

Мария Антоновна, до этой секунды мирно шуршавшая бумагами, встрепенулась. Она поправила очки, съехавшие на кончик носа, и посмотрела на участковую поверх стёкол с укоризной школьной учительницы.

— Светк, а Светк, — протянула она. — Ты куда его повела? Опять лишаешь меня кадровой надежды?

В её голосе звучало искреннее недоумение.

Я усмехнулся.

— Да, — сказал я. — У меня тоже ощущение дежа вю. Была ситуация, точь-в-точь.

Светлана хмыкнула и упёрла руки в бока. Её было трудно сбить с толку.

— А когда такое это у нас было? — картинно удивилась она, хотя память у неё была профессиональная, цепкая. — А, да, точно, было… В общем, если всем понятен их манёвр, тогда тем более. Мария Антоновна, Вы тут, а Вадим Иванович шагает за мной. Без разговоров.