Водяной 3 (СИ) - Паули Константин - Страница 13

Дядя Миша вздохнул с вселенской скорбью и закряхтел.

Остатки наведённого целебной магией добродушия его окончательно покинули, он вернулся к базовому состоянию.

— А что? — буркнул он, не глядя на нас. — Я ж тоже человек… ну, условно, на половину. Я как про смерть Панкрата узнал, сам не свой стал. Я же не оторван от реальности, у меня есть «Телеграм» и каналы в ём всякие. Как узнал, собрался, отпросился у начальства, сказал, зуб болит, к зубодёру мне надо, срочно! И поехал на велике. Туда, к конюшне Панкратовской.

Я повернулся к Василисе.

Она молча кивнула, подтверждая, что Панкрат — это убитый накануне дворовой.

— Но меня и прочих селян туда никто не пустил, — продолжал Леший, и голос его дрогнул. — Ленты эти, охрана периметра, тайна следствия, полиция, люди в форме… Я рядом, в толпе зевак постоял, посмотрел. А я его, почитай, триста лет знал. Триста, понимаете вы, сопляки малолетние?

Он резко повернулся к нам, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— Вам не понять! — взревел леший. — Вы молодые, у вас век короткий, память дырявая. А мы с ним…Он не просто дворовой был!

Дядя Миша раздухарился так, что даже ударил кулаком по дивану. Пыль взметнулась маленьким облачком.

— Он лошадей любил! Он мухи не обидел за всю жизнь, он добрый был, как хлеб из печи! В былые годы, ещё до революции, когда тут казаки стояли… Если лошадки с его деревеньки в мой лес забредали, я им дорогу всегда показывал, следы путал, чтоб волки не нашли. А он… он иной раз ко мне в гости ходил. Ночью, когда люд спал. Сыр приносил. Домашний, солёный. И сплетни.

Леший шмыгнул носом:

— Я от него про Революцию узнал, представьте? Сидим мы, чай на травах пьём, а он говорит: «Миша, царя скинули». А я ему: «Да брешешь». А он: «Истинно так, столица бурлит». Он, почитайте, мой единственный друг был из всех. Это ведь он мне не дал с ума сойти, когда в войну немчура мой лес вырубала. Я тогда выл, мне каждое дерево как палец отрезали, а Панкрат сидел рядом, успокаивал, тоже плакал. А тут его какой-то урод… просто так… как барашка…

Дядя Миша свернулся калачиком на своём диване, отвернулся к стене и замолчал.

Плечи его мелко тряслись.

Мы с Василисой стояли молча. В сторожке повисла густая тишина, разбавляемая лишь гудением сервера в соседней комнате.

Мне стало стыдно за свою нахрапистость. Он ведь тоже человек, хоть и леший. У него чувства, у него друг умер. Целая эпоха, ушедшая в никуда. Для полиции (да и меня тоже) дворовой был просто безымянной жертвой в уголовном деле. А для него — единственный друг.

— Я прошу у Вас прощения, дядя Миша, — нашёл в себе силы сказать я. — Примите соболезнования. Но фанатик там Вас и увидел, тоже был в толпе. Видимо, у него есть дар или артефакт какой-то поисковый. Он увидел «двоедушника» среди местных. И проследил. Скорее всего, до самого склада.

Леший не ответил, но хотя бы успокоился.

Я повернулся к Василисе:

— Как бы там ни было, я думаю, что дядю Мишу надо убирать с горизонта. И быстро.

— Опять бабе Маше наплести с три короба про свидетелей под прикрытием? — скептически настроенная Василиса скрестила руки на груди.

— Вчерашний шутка уже не шутка. Мы не можем бесконечно обманывать наивную бабушку.

— В Колдухине много бабушек, — с сарказмом продолжила Василиса.

— Ну что за ирония⁈ Я серьёзно.

— И что ты предлагаешь? — вздохнула Василиса, которая тоже понимала, насколько опасны и упрямы бывают фанатики.

— Звоним Давлету Марксовичу, — решительно сказал я. — Говорим, что дядя Миша у нас захворал. Серьёзно так, капитально. Пусть пишет направление на госпитализацию.

— В местный госпиталь? — вмешался Леший.

— Нет, там фанатик тоже может добраться. Надо что-то придумать, чтобы отправил в Краснодар. Подальше отсюда. Как думаешь, Василиса, сможет он такое направление дать?

Василиса задумалась, достала телефон. Экран осветил её лицо голубоватым светом.

— Я думаю, можно попробовать в инфекционную больницу. У нас в районе своей нет, направляют в город. Значит, если у дяди Миши обнаружить что-то вроде желтухи… — протянула она. — Самое простое — вирусный гепатит. Очень заразно, требует изоляции.

— Я не хочу желтуху! — возмутился дядя Миша, сел и повернулся к нам. — У меня не бывает желтухи! К тому же в больнице людно и медсёстры злые, как собаки. А собак я не люблю! Не надо!

— Надо, Федя, надо, — жёстко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Поймите, Михаил Анатольевич. Этот человек, который пытался Вас убить, он фанатик. Он упорный, кровожадный и решительный. Он Вас не случайно нашёл. И он захочет Вас добить и вернётся доделать начатое.

Дядя Миша замолчал, но выражение лица состроил максимально недовольное.

Василиса решительно нажала кнопку вызова на телефоне.

— Алло? — раздался из динамика не выспавшийся голос фельдшера. Он звучал так, словно наш дядя Давлет не спал с моменты основания поселка Колдухин.

— Давлет Марксович, у нас тут ситуация… — начала Василиса деловитым, но мягким тоном, который она использовала для общения с официальными лицами. — Вадим… Да, тот самый, новенький почтальон. Он тут посылку привёз на Пескосклад, а сторож наш, Михаил Анатольевич, представляете, приболел. Сильно его прихватило, жёлтый весь, как осенний лист, и температурит.

— Ох… — выдохнул фельдшер. В этом вздохе была вся печаль отечественной медицины. — Что, совсем плох?

— Да. Мы его к Вам сейчас привезём, ладно? — продолжила Василиса, подмигивая мне. — А Вы уже определите, что делать?

— Везите, конечно, — устало согласился Давлет. — Что поделаешь. Здоровье народа — моя первейшая боль и причина для седых волос, которых у меня и так не особенно много осталось. Только в масках с ним общайтесь и руками не трогайте. А то по описанию на желтуху похоже.

— Да что Вы говорите… — наигранно-удивлённо ответила Василиса, — сейчас будем! — после чего сбросила вызов.

Вечер в посёлке Колдухин наступает не так, как в городе.

В городе сумерки — время, когда город меняется, зажигаются огни офисов, уличные фонари, а грязь на асфальте начинает отражать свет фар автомобилей.

В сельской местности главную роль играет небо. Закатное время — это небо, заполненное красками и не имеющее никаких конкурентов по зрелищности. Цвета меняются, мир темнеет. Тьма прорастает, заполняет собой всё до самого неба, упираясь в звёзды.

Именно в такое время, на границе дня и ночи два детища Ульяновского автомобильного завода: моя «Буханка» и служебный полицейский УАЗик, подъехали к медпункту.

Фельдшерский пункт был уже закрыт, однако, когда мы постучали, нам открыли и впустили.

Приходящая уборщица уже помыла помещение с применением ударных доз хлорки и ушла, оставив дядю Давлета в этих парах в гордом одиночестве.

Теперь он принимал нас в том же приёмном покое, где некоторое время назад диагностировал амнезию у Вилены.

Подозреваю, что ещё немало посещений ждёт Давлета Марксовича.

Я сидел на скрипучей кушетке, стараясь не привлекать внимания. Рядом, на стуле для посетителей устало сгорбился дядя Миша.

Сторож Пескосклада был крайне редким гостем в посёлке, а в медпункте так вообще, наверное, впервые. Чувствовал он себя тут крайне неуютно.

Всё же он леший — это дух леса, существо древнее, стихийное и зависимый от земли и своего «скопления деревьев».

Лицо дяди Миши выражало глубочайшую скорбь. Печалила его не стерильность или запах хлорки, а скорее отсутствия живой земли под ногами. Белый кафель и запах спирта глушили его суть, заставляли его ёжиться.

Как леший вообще ухитрялся держаться в норме, находясь на Пескоскладе среди полей, для меня загадка. Сейчас же тут, в населённом пункте, в максимально оторванной от природы среде, ему вообще приходилось туго. И всё же он стоически терпел.

У двери замерла Василиса. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, с расслабленным выражением лица, и всё же — напряжённая. Сейчас нужно было, чтобы леший не выкинул какой-нибудь фокус, и все хорошо сыграли свои роли.