Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 30

— Даю, владыко, — сказал я. — Только рвы под амбары начнём рыть тем же днём. Море ждать не станет.

— Море не станет, — согласился он и перекрестил меня. — А Господь подождёт, Ему не впервой.

Следом меня нагнал Иван.

— Дядя Дима, — начал он издалека, — а в первый переход на галере кто пойдёт?

— Люди пойдут. Взрослые, — сказал я.

— Я тоже почти…

— С матушкой договаривайся, — оборвал я его. — Осилишь её, возьму и тебя.

Иван засопел и ушёл думать. Задачку я ему подкинул потяжелее всей морской науки.

Посольство ушло из Москвы через два дня, едва подсохла дорога. Возки и вьючные лошади тянулись к воротам с самого утра. Мочениго сел в седло сам, без подставки, и ни разу не оглянулся. Иван же, как мне потом рассказала княгиня, в тот вечер выпросил у дьяков чертёж невского устья и уснул с ним в обнимку.

* * *

Ещё накануне отъезда послов Мария Борисовна зазвала меня в кабинет. На столе лежали грамоты, и по верхней я узнал руку Ощеры, столбики цифири на пол-листа.

— Погляди сюда, Дима, — сказала она. — Вира пришла и уйдёт родам погибших, вся, до копейки. Дороги съедают серебро каждый месяц. Ивангород ещё и колышком не размечен, а уже и тот присосался к казне…

Она имела в виду, что надо закладывать расходы на прокорм полутора сотен венецианцев на два года, на дома пяти мастерам, а теперь ещё для римских инженеров.

— К Пасхе привезу в Москву обоз с товаром, — сказал я. — К лету будет тебе доход.

— За язык тебя никто не тянул, — она кивнула и подвинула ко мне хлеб.

Это у неё значило, что разговор окончен и что мне верят.

Внизу меня перехватил Ощера, всё с той же грамотой. Он развернул лист прямо на ходу, начал забивать мне голову ненужной информацией.

— Полтораста ртов на два года. Хлеба и круп тысяч шесть пудов, это раз, — он загнул палец. — Солонина, рыба, соль, это два. А дрова, кров и сторожа при них…

— Иван Васильевич, — так и хотелось сказать: зачем ты мне делаешь мозг? Но вряд ли он бы понял эту фразу, поэтому пошел путем лести. — Ты умудрённый жизнью муж, и в этой науке тебе нет равных. Так что делай как знаешь. Хорошо?

— Наука, — вздохнул он, свернул грамоту и проворчал. — Дорогая нынче наука. Ну да ладно, сам всё сделаю.

В Александрийск я выехал наутро. Большак (большую, главную дорогу) на Москву казна мостила уже всерьёз. Артели шли одна за другой. Впереди резали полотно и сыпали песчаную подушку со щебнем, за ними клали тёсаный камень, а канавы по обочинам рыли мальчишки из окрестных деревень, по копейке в день. На новгородском конце работала встречная стройка. Тверской отрезок Михаил Борисович вёл своим коштом, уговор держал, а в грамотах не забывал перечислить, во что ему эта дорога становится. Пошлину и убыток брат княгини считал не хуже Ощеры. А к устью Невы ещё по слякоти ушла межевая партия, промерить протоки, выбрать сухой берег и набить вешки под будущие стены. Вестей от неё я ждал к маю.

В самом Александрийске я в первый же день полез на леса.

Стену начали класть, едва земля отошла. После зимней засады я зарёкся жить за частоколом. Частокол хорош против лихих людей, а не против тюфяков. Класть же, как кладут соборы, тёсаным камнем насквозь, растянулось бы лет на десять и съело бы всю мою казну.

Я велел иначе. Две стенки из обожжённого кирпича, наружная и внутренняя, ведутся по шнуру. Простенок между ними набивается бутом, валунами, колотым камнем, щебнем и кирпичным боем, и каждый слой заливается известью с песком. Через каждые три сажени поперечная кирпичная перевязка, чтобы щёки не разошлись. Кирпич был свой, обжиговая печь работала с осени без роздыха, а бут возили с полей окрестные мужики, я платил за воз.

— Не по-соборному кладём, боярин, — как-то сказал старший каменщик и постукал по кладке кулаком. — Век такая стена не простоит.

— Век и не надо, — ответил я. — Надо, чтобы ядро держала и простояла, пока внуки не переложат. А ядру всё равно, что у стены в брюхе.

Без брака не обошлось. Одно прясло после дождей выпучило пузом. Бут насыпали толстыми слоями и поленились трамбовать. Разобрали, переложили. С того дня я велел сыпать слой не толще ладони и бить его до звона, а известь мешать при старших мастеровых.

Плотину достроили к большой воде, и успели впритык.

Ряжи, набитые камнем ещё по зиме, встали намертво, глиняный замок держал. Когда опустили затворы, река за час вспухла, походила кругами по новому ложу и пошла, куда ей было велено, на лотки.

— ПОШЛА-А! — заорали на мостках все разом, включая меня.

Один затвор почти сразу перекосило, и он засвистел струёй по всей щели. Подбивали клинья с мостков, по пояс в ледяной воде. Сам в воду не полез, но мужиков, что там работали, тут же в баню отправил, отогреваться, и велел горячего вина с похлёбкой им прям туда принести.

Бог миловал, и никто не заболел.

Зато потом было утро, когда тронулось первое колесо. Верхнебойное, в полтора моих роста. Вода легла на плицы, вал охнул, провернулся и пошёл с добрым скрипом. В литейной задышали мехи, да так, как ни один мехальщик отродясь не дышал. Я простоял на плотине, пока не продрог насквозь, уходить мне не хотелось.

Через две недели после пуска мы перелили в сталь первый здешний чугун.

Секрет передела был всё тот же, курмышский, тигельный. Чугун бьётся в мелкий бой, к нему обсечки кричного железа и чистая окалина, всё слоями в тигли, тигли в печь. Жар держится, пока масса не успокоится и не станет зеркальной. Чугун отдаёт лишний уголь железу, и в горшке рождается сталь.

Первая плавка вышла перекалённой на уголь. Полоса из неё лопнула под молотом на третьем ударе, и Доброслав долго вертел излом у самого глаза.

— Уголья много, — сказал он. — Обсечков сыпь вдвое.

Досыпали. Вторая плавка пошла как надо, и с неё началось. Плавки держали ночами, когда глазу виднее цвет в глазке, который, к слову, сделали уже из доброго стекла.

Из первых болванок ковали сабельные полосы. Заказ на пятьсот броней никуда не делся, кирасные листы шли партиями, как и уговаривались. Первую готовую саблю я сам согнул в дугу на колене и отпустил. Полоса выпрямилась со звоном, без залома.

Отдельно я посадил двух молотобойцев на мирное железо. Ножницы под овечью стрижку, майская была не за горами. Ножи хозяйские, за ними купцы приезжали уже сами. И мой личный ящик — скальпели, зажимы, иглы кривые и прямые, пинцеты. Пару скальпелей я отковал своими руками и полдня правил кромку на бруске.

Замочная мастерская тем часом отгрузила в Курмыш очередные два десятка кремнёвых пистолетов. Пружины из новой стали выходили ровнее прежних, и брака у сборщиков поубавилось.

А Доброслава я снарядил на Строгановку.

— Печей нам мало, — сказал я ему. — Здесь всё стоит и работает, тут Никита управится, да и я под боком. А на Строгановке поставишь ещё две тигельных и домну переберёшь. Людей возьми своих, кого сам учил.

— Разорваться мне, что ли, — буркнул он, а сам уже прикидывал вслух, кого берёт.

Через три дня уехал, и с ним младший сын. В Строгановку я его отправил, потому что надо было увеличивать количество орудий. Следовательно, поступлений в казну денег, которые нужны были казне.

Вечерами я садился за письма. Майко в Курмыш ушла грамота про селитру: заложить новые бурты, удвоить выварку, нанять людей, а также упоминал, что серебро пришлю с первым обозом. Четыреста бочек пороха уйдут по весне в Кафу, и после них погреба мои останутся почти пустыми. А тощих пороховых погребов я не люблю со времён первой осады.

Лёве в Стамбул грамота ушла ещё с посольской почтой. Про галеру, про Ивангород и про то, что берег, на который он вернётся, пустым уже не будет.

Туда же, к будущей палубе, я начал собирать людей. Велел отписать в Курмыш и в Нижний Новгород, надобно три десятка парней, грамотных и таких, кто воды не боится. Отцы поначалу упирались, дело невиданное. Потом прознали про жалованье, и один из курмышских, из старых обозных, привёл сына сам.