Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 51

Дмитрий Ермаков услышал это в своей машине, третьей от головы колонны, и первым делом посмотрел на часы. Была половина второго ночи. Шли вторые сутки, от Казани отмерили четыреста двадцать километров, и половину этого пути колонна тряслась по разбитому тракту. Факты складывались у него в голове сами, без спроса.

Приказ отдал Великий князь перед выездом. Семерых пассажиров доставить целыми и невредимыми — понятно и привычно. Дальше начиналось странное: если колонну по дороге тронут, двоих нападающих взять живыми, остальных в расход.

Место было выбрано хорошо, хотя особой хитрости в этом Дмитрий не увидел: тренированные гвардейцы сами насторожились подъезжая к этой точке. Уж очень легко в ней устроить засаду. Дорога здесь спускалась на дно оврага, склоны поднимались с обеих сторон, и на ближайших трёх километрах по карте не было ни съезда, ни места для разворота. Упёршись в завал, головная машина встаёт, за ней на полотне скапливается вся колонна, и дальше её бьют сверху вниз с обоих склонов, а уйти некуда. Любую неподготовленную охрану такая ловушка перемолола бы за минуту.

Лейтенант Наталья Логинова остановила колонну.

Дальше всё делалось молча и быстро. Семерых важных пассажиров оставили в машине под охраной четверых бойцов. Штурмовая группа сошла с грузовика в темноте, разделилась надвое и поднялась в ельник по обоим склонам. Моторы оставили работать, и под этот ровный рокот можно было идти бегом, не выбирая, куда ставить ногу.

Шестьсот с лишним метров через лес, вверх по склону, Ермаков прошёл за минуту, с пулемётом и в броне. Вышел туда, куда велено: в тыл правой дуге, в тридцати метрах. Игнат Молотов в то же время выходил в тыл левой. Брагина поднялась на правый гребень и легла в двухстах метрах от расчёта: с этой высоты её пули уходили через овраг в левый склон и ложились в землю сразу за теми, в кого она била. Емельян Железняков ждал внизу, на полотне за поворотом, ниже обеих склонов.

Одиннадцать минут ничего не происходило. Вставшая колонна засаду не вспугнула: с четырёхсот метров неподвижные фары — это поломка, а поломку рано или поздно устраняют. Потом терпение у засады всё же кончилось, и от левого склона отделились двое и пошли вниз посмотреть.

Первой ударила Брагина.

Она сняла пулемётчика и его помощника, и на этом левый склон лишился пулемёта, не сделавшего ни одного выстрела. Двое на дороге успели обернуться на пальбу; их она сняла третьим и четвёртым выстрелами.

Дмитрий поднял Трещотку и начал бить с плеча, уперев ноги в землю.

Ему не нужно было ложиться, ставить сошки и гасить отдачу: заново выстроенное тело держало пулемёт ровнее любого станка. Правая группа обернулась и ответила огнём. Четыре пули пришлись Ермакову в нагрудник, одна в наплечник, и он отметил каждую по толчку, не прервав стрельбы. Бил он короткими очередями, по четыре-пять патронов, справа налево, и вёл ствол так, чтобы за целями оставался склон, а не дорога: промах ложился в землю, а не в товарищей.

На третьем убитом он оборвал очередь, и в правую группу с фланга ворвался Железняков.

На всё у него ушло секунд восемь, и стрелять он не стал вовсе. Одного он поймал за лодыжку и с силой впечатал в ближайшее дерево лицом, отчего переломилось и лицо, и дерево. Второй успел развернуть на него винтовку и улетел от пинка вниз по склону вместе с ней, где его нашла пуля Брагиной. Последние двое достались Ермакову. Против гвардейца у обычного бойца нет ничего, кроме возможности сбежать, если позволяет расстояние, а Железняков вышел почти вплотную.

С левого склона Молотов управился ещё быстрее, потому что вошёл в цепь сразу, как ударила Брагина, и стреляя в упор.

Пятьдесят секунд от первого выстрела до последнего.

Двоих Ермаков взял живыми сам, потому что так было приказано, и брать пришлось осторожно. Соматомант чувствует чужое тело изнутри и заранее знает, где у человека порвётся то, что потом не заживёт. А пленного надо было оставить способным говорить. Первого он поднял с земли за воротник, как котёнка, и понёс одной рукой. Второй потянулся к ножу за голенищем; Дмитрий перехватил ему запястье и остановил руку, не ломая её. Лишь укоряюще посмотрел на противника. Тот устыдился.

Тринадцать мертвецов остались на склонах и на дорожном полотне, двое стояли на коленях, и лейтенант пошла с фонарём вдоль убитых, а Ермаков вслед за ней.

Ничто в них не выдавало, кто они: шевронов и нашивок не было, лица были закрыты платками, а в карманах не нашлось ни документов, ни лишней мелочи. Одежда на всех была своя, ношеная и разная, обувь тоже, и руки у них были мужицкие, привычные к веслу и топору. Винтовки старые и все разных образцов: с войскового склада такого разнобоя не выдают. Свежими были только патроны, надписи с картонных пачек соскоблили ножом, а номер на пулемёте спилили вместе с металлом. Позиций себе никто не рыл, легли прямо в траву и грязь, и огонь открыли поздно и вразнобой.

— Набирали, кого нашли, и снарядили в один день, — подытожила Наталья, разогнувшись.

Сосну осматривали уже под фарами. Спил был свежий, щепа у пня не успела потемнеть, а валили дерево торопливо и наискось, так что работал не лесоруб. Поперёк дороги оно легло сегодня, а валить его стали бы сразу, как узнали, кого ждать: выходит, о колонне здесь услышали только что.

Пленных допрашивали тут же, у машин. Допрос продлился недолго. Дмитрий стоял в трёх шагах и слышал каждое слово, а пересказывать услышанное потом ему не велели. Из всего разговора он невольно запомнил один ответ: задаток брали накануне вечером, в ближайшем городе в нескольких часах пути отсюда, из рук человека, который платил золотыми рублями. Иными словами, крайне дорого расценил жизни тех, кого заказал. Логинова писала в книжку, потом отошла с магофоном в руках говорила минуты четыре. Вернулась она с коротким распоряжением. Тела стащить с полотна и бросить в лесу. Пленных везти с собой до самого Угрюма, из кузова не выпускать, с ними не разговаривать. В рапорте писать: разбойное нападение, налётчики уничтожены.

Вдова остановилась у подножки, посмотрела на дорогу впереди, с которой утаскивали тела, и спросила только одно:

— Все целы?

— Все, — Ермаков придержал ей дверцу.

— Спасибо, что позаботились о нас.

Дмитрий лишь кивнул.

Младший из племянников покойного князя, лет шести, вцепился ему в перчатку и отпускать не захотел, а мать мальчика стояла рядом и молчала. Ермаков постоял, сколько понадобилось. Приказ требовал доставить их целыми, и для Дмитрия это значило уберечь не только тело, но и дух. Он знал это по себе.

Дмитрий, однако, в чужие расчёты не лез. Он делал выводы на основании того, что видел сам. Приказ взять двоих живыми ему отдали в Казани перед самым выездом, за полтора суток до встречи на дороге, и, значит, нападение предвидели ещё там. Их появления ждали, но собрали засаду наспех, и это было видно по всему, что лежало сейчас на склонах. Заранее так не готовят, и людей брали не в Казани, а на пути колонны. К оврагу нанятые вышли навстречу машинам, а не следом за ней. Дмитрий не считал себя гениальным мыслителем, но несложно было догадаться, кому именно мешала семья Мамлеева.

Двое нападавших ехали связанные в крытом кузове, и записанное с их слов отправится туда, где такие бумаги хранят до поры, когда они понадобятся.

Глава 17

Вторые сутки бывший генерал Тарас Свияжин сидел под стражей в собственном кабинете.

Стол и чернильница оставались на месте. По-прежнему были закрыты изнутри и стальные ставни, поставленные в первую же неделю по его приказу. Изменилось одно: дверь теперь стерегли снаружи не охранники, а надзиратели. На левом запястье лежала аркалиевая цепочка в три звена, запечатанная на замок. Что привычная магия ему теперь недоступна, Свияжин знал заранее и всё равно за это время раз двести потянулся к ней, как язык лезет в лунку выбитого зуба.

Воду ему приносили трижды в день, еду дважды, и к ней он не притрагивался вовсе. Не из чувства протеста или желания учинить голодовку. Просто всё разом рухнуло, и есть стало незачем. Тарас не видел смысла стремиться хоть к чему-нибудь.