Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 50

Он обернулся.

— Вы брали Казань из-за моста, пошлины и казны, Максимилиан Платонович. Всё это приносит деньги, пока в городе торгуют. Дайте наёмникам, что зачастую не отличимы от бандитов, сутки, и купцы переведут деятельность в Нижний Новгород, дворяне запрутся и начнут стрелять из окон на любой шум, а вешать вам придётся не двоих, а триста, и своих. Потому что они тоже присоединятся к забаве под лозунгом «а мы-то чем хуже⁈».

Он смотрел, как из ворот выкатывают на двор второй пулемёт, и молчал дольше, чем я ожидал.

— Обоих повесить, — приказал он наконец посыльному. — Засветло, на Сенном, на глазах их собственной ратной компании. И объявить нынче же: доля будет выплачена деньгами по спискам, послезавтра. Никаких грабежей, никакого насилия!

Платить моему союзнику действительно было чем. Казну взяли целой, а Казань не бедствовала. В арсенале, кроме пулемётов, имелся впечатляющий запас снарядов и мин, так что долгосрочная осада обошлась бы нам дорого.

В моей первой жизни город после взятия отдавали дружине на мечи потому, что платить было больше нечем, и три дня грабежа считались частью уговора, который никто не оспаривал. Хватало этого ровно на один раз. Разорённый город год не кормил никого, и на следующую войну шли опять с пустыми руками. Отучиться от этой пагубной привычки труднее всего тем, кто до сих пор ни разу по-настоящему не воевал, и Киндякову хватило одного разговора со мной, чтобы усвоить науку.

Перемену в союзнике я заметил на лестнице в кремле по одной мелочи.

Накануне штурма он называл меня Прохором Игнатьевичем и требовал объяснений. Оснований у него хватало. Собрав армию и потратив солидную часть годового дохода трёх своих городов, он получил в подкрепление двадцать человек, а я не потрудился ему ничего растолковать.

Он придержал шаг у поворота лестницы, пропустил меня вперёд и сказал:

— Ваше Высочество, вам отвели покои наверху, там тише.

Оговоркой это не было: он произнёс титул спокойно, будто говорил так всегда. Никто, в том числе я, не просил его об этом.

Генерала Свияжина я забрал себе и держал под охраной своих гвардейцев. Аркалиевую цепочку с его запястья не снимали.

Он всё так же требовал открытого суда. Гарантии ему давал Киндяков, но беспристрастного суда в городе, который он две недели держал в удавке комендантского часа и обысков, не вышло бы. Судить его сели бы те, кто перед ним заискивал и теперь спешит доказать, что служил через силу, а приговор написали бы раньше первого заседания. Симбирский князь не возражал ни секунды по простой причине. Его уже занимало управление новым приобретением, и он с энтузиазмом залез в государственные отчёты, особенно по доходам и расходам. Мне генерал требовался живым, а зачем — в Казани знать было незачем.

Тюрьму под казанским кремлём открыли утром десятого.

Родню покойного князя Мамлеева, семь человек, держали там с первого дня переворота, без права на визиты, без передач и без объявленного срока начала суда, то есть в ожидании казни. Первым в дверях встал старший из сыновей, лет девятнадцати, заслонив собою остальных, и, надо отдать мальчишке должное, стоял так, пока не понял, что дверь открыли не затем, чтобы расправиться с его близкими. Следом вывели вдову с младшим сыном, брата покойного князя и его жену с детьми. Я стоял в тени арки и успел рассмотреть их прежде, чем они увидели меня. Вдова держалась прямо и первым делом спросила про их дальнейшую судьбу.

Ответил я коротко, в первую очередь для присутствующего здесь же Киндякова.

— Род покойного князя Мамлеева переходит под мою защиту. Вас сопроводят в Угрюм. Земля, кров и охрана — за мой счёт. Не дело достойной семье прозябать в ожидании чужой милости.

Прозвучало великодушно. На это я и рассчитывал. Если весть об этом уйдёт стараниями чужой разведки, именно так это и запишут в донесениях.

На деле я забирал законных наследников казанского престола.

Пока они живы и у меня, Киндякову в Казани сидится весьма шатко на его троне. Он управляет городом, взяв его силой у того, кто раньше владел им по праву. Хотя если уйти достаточно далеко назад в прошлое, выяснится, что и род Мамлеевых когда-то получил этот город точно таким же способом. Пока я молчу, мой союзник — законный победитель узурпатора. В тот день, когда мне станет невыгодно молчать, если такой день вообще наступит, вдова с сыновьями назовёт вещи своими именами, а я подтвержу её права, и Содружество увидит не союзника Угрюма, а второго узурпатора подряд. В общем, семья покойного князя представляла собой отличный инструмент давления на нового правителя Казани, чтобы тот не забывал, что со мной стоит поддерживать тёплые и доверительные отношения.

— Ваше Высочество, —отозвалась вдова, — род Мамлеевых благодарит вас за жизнь наших сыновей и внуков. Мы с благодарностью принимаем протянутую нам руку помощи и не забудем этот долг.

Умная женщина. Понимает, что в этом городе для её семьи не осталось безопасного угла. Многие захотят с ними поквитаться или просто убрать, чтобы исключить дальнейшую головную боль. Как, например, сам Киндяков.

Он понял мои намерения раньше, чем я договорил, и виду не подал. Только посмотрел не на вдову и не на меня, а на свои часы, и не отводил от них глаз дольше, чем требуется, чтобы узнать время.

Накануне ему достался целый город. Наутро ему на шею легло ярмо, и по весу оно оказалось не самым приятным.

Во время прошлого разговора он просил выдать ему Меншикова, но я отказал, не назвав причины. Теперь её и называть было незачем. Он понял, что я целенаправленно обеспечиваю себе страховку от него.

— Дорога до Угрюма долгая, — он не отвёл глаз от часов. — Тракт нынче неспокойный.

— Оттого и охрана.

— Разумно, — Максимилиан Платонович отвернулся к своим.

Возразить он не мог, и мы оба это знали. Иных доводов против их отъезда у него не имелось. Возразить, значило объявить вслух, что его беспокоят вдова и дети, а в этом он не признался бы даже наедине с собой.

После того как в полдень местное дворянство присягнуло новому правителю в тронной палате кремля, мы остались с ним наедине в кабинете. Киндяков получил свой главный приз и всякому, кто решит его оспорить, теперь придётся иметь дело с человеком, у которого четыре города и армия, только что взявшая Казань.

Мне досталось другое.

Полки Угрюма проходят землями и водами Симбирска свободно, в любом числе, по уведомлению, поданному за сутки. Грузы Угрюма идут по симбирской части Волги и по казанскому мосту без пошлины. Порты Симбирска, Сызрани, Ставрополя-Волжского и Казани принимают мои суда как свои. Верхняя половина дороги на Астрахань перестала быть чужой, и заплатил я за неё одним городом, который никогда не был моим.

Сверх дороги у меня появился условный союзник. Понимая, какую услугу он оказал мне, Киндяков произнёс:

— Семья покойного князя могла бы остаться в Казани. Под моей защитой.

— Могла бы, — безмятежно ответил я.

— Но не останется…

— Не останется.

Из кремля я вышел в тринадцатом часу. Дела в Казани на этом кончились, кроме одного.

Свияжина держали в одном из домов, выделенном под нужды моих бойцов. Окна там были забраны стальными ставнями ещё при самом генерале. Старший караула доложил, что офицер от еды не отказывается и ни о чём не спрашивает.

Когда дверь передо мной открыли, Свияжин с удивлением поднял голову.

Засаду увидели за четыреста метров.

Марья Брагина сидела в кабине головного грузовика, поставив винтовку между колен, и смотрела вперёд сквозь артефактные очки, собранные для неё Сазановым. Ни темнота, ни придорожный ельник не скрывали от неё людей: тепло живых тел проступало сквозь то и другое одинаково отчётливо. Впереди она насчитала множество тёплых пятен, вытянувшихся двумя дугами по склонам оврага.

— Пятнадцать, — доложила она в амулет связи, не отрывая взгляда. — Восемь на левом склоне, семь на правом. Слева скорее всего пулемёт: двое лежат один за другим, задний выше. Остальные легли вразброс, кто как.