Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски - Риденур Эл - Страница 53

Приветствие «Добро пожаловать, Весна» означает, что пора прощаться с чучелом: вечером в воскресенье его сжигают. В огонь летят и все вкусности, оставшиеся от Масленицы, — на следующий день начинается Великий пост. Золу рассыпают по полям, чтобы сообщить земле энергию плодородия.

Раньше транспортировку Масленицы к костру в некоторых случаях обставляли как потешные похороны. Чучело укладывали в ящик наподобие гроба, а кто-нибудь из местных брался изображать священников: прицепляли фальшивые бороды и облачались в импровизированные ризы. Могли даже устроить шуточную кадильницу, в которой на углях чадили старые башмаки. В похоронные дроги, на которых везли гроб с Масленицей, вместо лошадей запрягали ряженых, следом шли комично завывающие плакальщицы. Прежде чем отправить чучело в огонь, произносили нечто вроде бессмысленной проповеди, частенько приправленной непристойными шутками.

Последний привлекающий внимание момент в ритуале с Масленицей касается ее более раннего воплощения — Костромы.

Если Масленицу назвали по слову «масло», и потому она вписывается в церковный устав соблюдения поста, то Кострома происходит от слова «костер», и это имя могло происходить из дохристианских времен. Соломенная Кострома-чучело выступала главной фигурой ритуала, который помнят только в нескольких городах Новгородской области. С Костромой расправлялись в июне: сначала ритуально оплакивали, а затем хоронили или уничтожали — топили или сжигали в костре.

Согласно славянской мифологии, Кострома принадлежала к двойне, родившейся от огненного бога Симаргла и богини ночи Купальницы, но брата Купало похитили в подземный мир. Повзрослев, мальчик вернулся в мир живых и по случайному стечению обстоятельств женился на родной сестре, — они оба не подозревали о кровном родстве. Когда открылась правда, Купало бросился в огонь, а Кострома — в озеро. Но она не утонула — во всяком случае, умерла «не как должно»: осталась неупокоенной душой в мире живых и с тех пор обитает в озере, являясь людям в облике русалки.

Принято считать, что в какой-то момент почти позабытый обряд с Костромой, отмечавший смену весны летом, трансформировался в празднование Масленицы, знаменующее поворот от зимы к весне. Просматриваются также любопытные параллели между Костромой и польским, а также чешским чучелами, которых связывают со смертью и которых после демонстративной скорби тоже уничтожают, бросая в воду.

Под конец книги я желал бы радостно заявить: мне удалось разрешить «проблему карнавала» — она целиком сводится к водному духу у русских. Но, как ни печально, оснований на то у меня нет. Когда убеждаешься в подвижности карнавальных традиций, видишь, как они сливаются или взаимно накладываются, узнаешь много полезного и важного.

Трансформация обряда с Костромой в масленичные празднества имеет нечто общее с тем, как новогодние обычаи Восточной Болгарии дрейфуют в сторону карнавала с кукерами в западной части страны. Мы видели, как рождественские обычаи по всей Европе смешиваются с традициями празднования Богоявления, а потом выплескиваются за календарные пределы Сретения Господня и поглощаются карнавалом. Разве не такая штука приключилась с древнеримским Новым годом? Разве зооморфные персонажи календ в звериных шкурах и с рогами не трансформировались в шумные ватаги ряженых во время ритуальных хождений по домам? Некоторые традиции кочуют по календарной шкале точно так же, как переходят от поколения к поколению.

А что с географией? Рим прокладывал дороги, церковь определяла чередование праздников и постов, и это придавало ранней Европе внутреннюю связность — не только Западу, но и Византийскому Востоку. Движение не было односторонним и не сводилось к экспорту обычаев из Рима или Константинополя. Рассмотренные нами традиции не рождались волей империи и магистерии (верховной власти и церковных учений), а проистекали из бесчисленных народных источников и вызревали на земле: двигались с места на место, из эпохи в эпоху.

Из-за островного положения бедная Британия не вкусила в достаточной мере радостей, но и в этой стране мы видели, как в следующий за Сретением понедельник таскают плуг и как в городке Уиттлси неуклюже ковыляет соломенный медведь. Разве не такой же плуг таскали по всей континентальной Европе — на землях Словении, Венгрии, Италии, Австрии, Германии и Польши?

Что роднит британского соломенного медведя с бесчисленными карнавальными собратьями в Македонии, Болгарии, Румынии, Германии, Польше, Италии, Франции, Испании? У медвежьих персонажей, изображающих собственную смерть и воскрешение, есть много общего с другими зооморфными существами: карнавальные лицедеи их сначала убивают, а потом оживляют. Мы видели, как кобылка, козлы, Туронь, кукеры и горбатые верблюды отбрасывают копыта или падают замертво, а потом вскакивают как ни в чем не бывало. Карнавал и Зима тоже умирают раз за разом — когда от огня, когда от воды, — но спустя положенные природой месяцы снова тут как тут, живехоньки.

Ни снег не растает, ни семена не прорастут, ни животные не расплодятся, ни пары не поженятся, ни дети не народятся, а болезни и смерть не уберутся навсегда из наших жилищ — ничего этого просто так не случится. Надо, чтобы по улицам проволокли бревна, лицедеи зачернили лица, была потешная охота на медведей, а приплясывающие Куренты и бушары с кукерами оглушили трезвоном огромных колокольцев. И он год от года раздается все сильней!

Дурацкое — шутовское, как сказали бы на немецком Фастнахте, — занятие. Пытаться отыскать истоки обычаев; выяснять, как и откуда они пришли, видоизменяясь и перемешиваясь, — то же самое, что искать посреди реки воду из какого-то конкретного притока. Эта книга содержит множество вопросов, для разрешения которых потребовалось бы провести бесчисленное количество узконаправленных исследований с применением лингвистического и антропологического инструментария. Я им, увы, не располагаю, и мне эта задача кажется неподъемной. Но если зайти с другого бока — наоборот, она проста и легка.

Если представить реакцию современного человека на условия старинного сельского уклада, то в разных городах и весях спонтанно и одновременно развернется множество сценариев, — и это не будет культурное явление, путешествующее по торговым путям.

Выглядеть все могло бы примерно так.

Земля еще проморожена. Рождественские праздники закончились, и теперь вы с ужасом воображаете, каких жертв потребует Великий пост. Вы засиделись на месте и изнываете от скуки. Задать бы себе какую-никакую работу! Но пахать и гнать скотину на выпас еще рано. Покуролесить, что ли, напоследок, пока весна не запрягла в тяжелый, от рассвета до заката, сельский труд? Кладовка почти опустела. Послать бы ребятишек по соседям насобирать мучицы и яичек, но разве можно просить, ничего не предложив взамен?

Погодите-ка! А если они, к примеру, споют — это ведь порадует, а ничего не стоит. И стишки хорошо прочесть про зиму с весной — вон скольким нас бабки с дедами научили. Смекаем дальше. Фураж скотине скоро будет без надобности, а соломы еще остается целый воз. Свить из нее косички, соорудить из них что-нибудь затейное на голове. Опять же, куклу можно сплести. Да что там, целое одеяние соломенное. Или что-нибудь еще, чтобы детки позабавили соседушек своим представлением, яичек так на пяток.

Ага! Коровы в стойле маются, зачем им сейчас колокольцы? Вот выгоню на пастбище, тогда и пригодятся. А пока и их можно к делу приставить. Пускай мальчишки себе на шею повесят да бренькают, пока по домам ходят, — авось, сырка кусочек перепадет. А нет — так пускай другие на деревне подивятся, двери откроют, выглянут. Им тоже наверняка захочется послушать ребятишек — на радость да веселье.

Так оно и пойдет. Томимые скукой и бездельем семейства присоединятся к забаве или захотят перещеголять односельчан. И вот уже ватага шутейных попрошаек чернит лица и набрасывает на плечи вывернутые тулупчики, чтобы изображать медведей. Кто-то посмекалистей попросит приходского дьякона одолжить маски, в которых недавно разыгрывались рождественские пьески.