Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски - Риденур Эл - Страница 20

Беда пришла откуда не ждали. В 1539 г., после вынужденного 14-летнего перерыва из-за войны и чумы, стало возможно опять провести Шембартлауф. Количество исполнителей оказалось рекордным — полторы сотни! Устроители питали самые радужные надежды. Однако двумя десятками лет ранее, в 1517 г., Мартин Лютер инициировал Реформацию[63]. За прошедшие годы она приобрела в Нюрнберге немало сторонников, и многие члены магистрата вовсе не жаждали возрождения старинного карнавального обычая с его отчетливыми отсылками к католичеству.

Однако в Нюрнберге так считали далеко не все, и на городскую площадь выкатили повозку с излюбленным сюжетом: корабль с шутами и дьяволом на борту. Среди команды выделялся ученый в длинной черной мантии. Все указывало, что он и есть капитан. Ученый-дурак был любимым народом комическим типажом; прежде он появлялся на палубе среди шутов с ворохом книг, глобусом и астролябией, но на сей раз выглядел иначе.

Персонаж изображал богослова, причем явно лютеранского толка. Пересказы дальнейшего расходятся: капитан читал команде комическую проповедь и чем-то размахивал — то ли Библией, то ли доской для игры в триктрак. Как бы там ни было, но зрители сразу узнали в капитане-ученом Андреаса Озиандера (1498–1552), самого видного лютеранского проповедника Нюрнберга.

Устроители Шембартлауфа допустили крупный просчет, придав маске буквальное сходство с Озиандером. Позиции карнавала и так были весьма шаткими, а проповедник славился непримиримостью, и это раскололо горожан. Следующие дни радостные бюргеры хором распевали издевательские куплеты об Озиандере, а сам он давил авторитетом: бранил городской совет за попустительство и требовал пресечь католические фривольности. Жители прознали, что городской совет намерен навеки запретить их драгоценный Шембартлауф, и дом Озиандера осадила разъяренная толпа. Для разгона бунтовщиков пришлось привлечь солдат.

Некие подобия карнавальных увеселений в Нюрнберге продолжились, но город больше никогда не увидел столь же красочных, веселых и захватывающих зрелищ, как Шембартлауф.

Повозки Шембартлауфа, изображавшие шутовской корабль, художественно воплощали аллегорию, общеизвестную благодаря сатирической поэме «Корабль дураков»[64] (1494) швейцарского гуманиста и ученого Себастьяна Бранта (1457/1458–1521).

Образ корабля и мотив дураков[65] были хорошо известны, когда Брант приступил к поэме. Их-то он и взял за отправную точку для серии сатирических стихотворений, бичующих человеческие пороки и слабости. Корабль упоминался лишь в некоторых, но читатель понимал, что сотня дураков плывет в аллегорическую страну Наррагонию[66] (рай дураков). Следуя пристрастию к игре слов, Брант придумал святого Гробиана (от grob или grop — «грубый, вульгарный»), покровителя пошлых и неотесанных людей. Книга щедро иллюстрирована и содержит более сотни ксилографий, примерно две трети которых приписывают нюрнбержцу Альбрехту Дюреру (1471–1528).

Изданная в Базеле поэма мгновенно стала популярной, вскоре ее напечатали еще в нескольких городах Германии, а в следующие четыре года перевели на латынь, французский и английский.

Доподлинно неизвестно, поэма Бранта вдохновила голландского художника Босха (1450–1516) на создание одноименной картины или наоборот — книга швейцарского сатирика была навеяна картиной Босха. Эльзасский проповедник Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг (1445–1510) строил свои проповеди на основе поэмы, а его земляка, францисканского монаха и поэта-сатирика Томаса Мурнера (1475–1537) на создание стихотворных «Заклятия дураков» и «Цеха плутов» (1512) вдохновила картина.

Озорные дурачества, о которых думаешь при упоминании карнавального шута, далеко не полностью характеризуют этого персонажа. В средневековой Германии у него была и темная подоплека (как у много чего другого немецкого): шута ассоциировали с дьяволом.

Узнав в повозке Шембартлауфа корабль дураков из поэмы Бранта, горожане нисколько не удивились, что команда состоит из шутов с дьяволами. Между теми и другими существовала всем очевидная связь: в шутах присутствует дьявольское начало, а в дьяволах — шутовское.

Кажется, что почитание шута приветствует также и сатанинское влияние, а хаос и сумятица карнавала представляют угрозу для общественного порядка и христианской души. Оправдать разгул непослушания могла бы и светская логика: энергию масс необходимо выпустить, ведь в противном случае она опасна. Но средневековые мыслители открыли иную ценность карнавала: в его собственных безумствах они рассмотрели богословский метод борьбы с безумием.

В Германии карнавал называют Narrenzeit, буквально — «шутовское время». Средневековые мыслители говорили и о mundus inversus — «перевернутом мире». Нормальный мир, в котором все подчинено божественному порядку вещей, Блаженный Августин (354–430) уподобил Граду Божьему (Civitate Dei), противопоставив ему град дьявола (Civitas diaboli). Когда наступает время перевернутого мира, Град Божий ниспровергается, а град дьявола возвышается. Но это ложное и преходящее явление, мимолетное представление театра масок и маскарадных костюмов, нечто вроде коллективной мистерии, вовлекающей в действо всю общину.

Танец Смерти: Смерть и шут. Копия с базельского варианта «Пляски Смерти». Жак-Антони Шовен (приписывается), 1720–1776 гг.

Любезно предоставлено Библиотекой Уэллкома в Лондоне

Сожжение чучела карнавального короля в канун Пепельной среды неизбежно завершает правление дьявола. Пепельный крест, который священник наносит на лоб христианину в Пепельную среду, напоминает: он прах и во прах возвратится, посему должно уповать на вечный Град Божий, а не на преходящие соблазны иллюзорного града дьявола.

В искусстве того времени грехопадение Евы, поддавшейся дьяволу, рассматривалось как порок и недалекость. В этой логике она стала прототипом женского персонажа Narrenmutter — шутовской матери, символического воплощения глупости, которая наследуется вместе с первородным грехом или, как говорится, передается «с материнским молоком».

Ярким примером дурацки-шутовского мотива в искусстве оказалась Narrenteller — расписная деревянная тарелка, найденная в кунсткамере тирольского замка Амбрас близ Инсбрука. Тарелка была изготовлена в мастерских Аугсбурга в 1528 г., и центральный персонаж ее росписи — шутовская мать. У нее на шее висит на цепочке золотая подвеска в виде головы шута; вокруг — семеро шутовских отпрысков разыгрывают различные сценки, которые размещены по окружности тарелки.

Количество сыновей — семеро — имеет важное значение. Их число соотносит шутовскую мать с Евой или как минимум с райской четой Адама и Евы, о которой пелось в известной на всю Германию детской песенке.

Песенка сопровождала что-то вроде игры на внимание. Все участники по указанию ведущего делали смешные или нелепые жесты, каких можно ожидать от очень глупых сыновей, не способных даже самостоятельно насытиться. При этом звучала присказка: «Было у глупца семеро сыновей, и все семеро глупцами были». Похожие слова выкрикивали и члены шутовской гильдии (карнавальной труппы) в немецком Ротвайле.