Помещик (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 1

Некромант из Псковской губернии-4. Помещик

Глава 1

Из особняка убитого некроманта Сабуров выпроваживал меня едва ли не силой.

— От греха подальше, Дубравин, — Ещё не хватало, чтоб лишние вопросы здесь задавать нам начали, — категорично отрезал он, сунув мне в руки флягу. — На-ка, глотни как следует. Да не по чуть-чуть, до дна пей! Ну же!

Я послушно приложился к фляге — коньяк оказался неплохой, крепкий и приятно обжигающий горло, — и, признаться, отказываться от такого предложения у меня не было ни малейшего желания.

Вечер выдался такой, что грех было не выпить, а уж коньяк в подобных обстоятельствах представлялся мне куда более уместным, чем, например, чай или даже Настасьин эликсир, пузырёк которого лежал у меня во внутреннем кармане на всякий случай.

— Вот, хорошо! — оценил Сабуров, когда я вернул ему опустошённую флягу. — О, гляди-ка, аж румянец появился! Теперь у тебя и вид соответствующий, и душок… А сейчас возвращайся на центральную улицу так же, как мы сюда пришли, и дальше уже можешь не таиться. Наоборот, иди так, чтоб тебя приметило побольше народу. Пошатывайся маленько, песни, если охота, мурлычь себе под нос, что-нибудь неприличное выкрикивай… Можешь даже подраться с кем-нибудь. Провинциальный барин, возвращающийся с ночного романтического приключения, — вот кто ты сейчас такой, и никто иначе. Чем больше людей тебя таким запомнят, тем лучше.

Я кивнул, чувствуя, как тепло от коньяка расползается по телу. Сабуров в этот момент повернулся к Петри, всё это время молча стоявшему поодаль.

— А ты, — сказал он охотнику, — наоборот. Крадёшься переулками, в трактир заходишь через чёрный ход. Тихо, как мышь, и чтоб ни одна служанка тебя не увидела.

На слове «служанка» Сабуров сделал многозначительный акцент, и Петри, к моему изумлению, густо покраснел.

— … и если кто спросит, — как ни в чём не бывало продолжил Сабуров, — говори, что барин вернулся под утро, крепко подшофе, и пока не уснул, хвастал пикантными подробностями своих ночных похождений.

Петри буркнул что-то невразумительное и первым скрылся в темноте, а я так и остался стоять с флягой в руке и широкой улыбкой. Стало быть, на амурные похождения нашего скромника-сету не только лишь я обратил внимание.

— Ты, — Сабуров повернулся к Фролу, — возьми кого-нибудь и двигай за исправником. Скажешь ему, что ватага выследила и убила некроманта. Только про вот этого господина — чтоб ни слова! — Сабуров показал на меня. — Сами, всё сами. Понял?

Тот кивнул и выскользнул за дверь.

— Ты что, хочешь, чтобы он сам сюда заявился? — не удержался я от вопроса.

— А то как же, — отозвался Сабуров, оглядывая взглядом разгромленный кабинет. — Мы тут, Дубравин, не честных дворян порешили, а раскрыли заговор, и, вероятно — с участием местного духовенства. Такие дела лучше сразу в открытую вести, а не по кустам прятаться, будто сами в чём виноваты. Потом самим же боком вылезет.

Спорить с Сабуровым я не собирался, он действительно был прав. И теперь стало понятно, почему он решил меня отправить восвояси. Не для того, чтобы присвоить себе все лавры, о чём я, грешным делом, на миг подумал, о, совсем нет!

Просто если вдруг окажется, что нас пытались убить какие-то мелкие церковные чины по собственной инициативе, а сам отец Никифор тут вовсе ни при чём, общаться с церковными дознавателями мне сейчас было совершенно ни к чему.

Мало ли какие вопросы могли бы у них возникнуть при близком знакомстве, а мне сейчас меньше всего хотелось привлекать к себе излишнее внимание церковной братии, даже той её части, что формально числилась на стороне закона.

Работали мы тихо: толстые каменные стены дома заглушили и выстрелы, и звон стали, ни одна собака в округе даже не тявкнула лишний раз, — но просто оставлять всё как есть, растворившись в ночи, было бы попросту неразумно.

Впрочем, как вскоре выяснилось, все эти предосторожности оказались излишними.

Когда исправник узнал, в чём дело, и, подняв в ружьё городскую стражу, городовых и урядников, заявился в церковь, там его встретили лишь полупьяный дьячок да перепуганный служка.

Отца Никифора и остальной братии и след простыл, а во внутренних помещениях отчётливо витал запах горелой бумаги. Церковники испарились, словно их тут и не бывало, оставив после себя лишь жестяное корыто с золой сожжённых документов.

— Дьячок этот, — рассказывал Сабуров, — божится, что ничего не знал, ничего не видел, спал себе спокойно, а проснулся уже от суматохи. Может, оно и правда так — человек-то мелкий, к таким делам его вряд ли подпускали. А вот куда вся остальная братия подевалась в считаные часы, да ещё и бумаги все изничтожив — это, Дубравин, вопрос интересный.

Когда я узнал эти новости, у меня, признаться, глаза на лоб полезли. У Сабурова, впрочем, тоже — я это видел сам, когда он пересказывал мне произошедшее уже позже.

Исправник, чересчур поверив в себя, попытался задержать Сабурова с ватагой до выяснения всех обстоятельств. Но с тем же успехом он мог бы попытаться удержать реку собственными штанами.

— Явился, значит, — рассказывал мне Сабуров, явно наслаждаясь собственным пересказом, — весь важный такой, надутый аки индюк, с двумя урядниками по бокам. Говорит: попрошу вас, сударь, не покидать город до выяснения обстоятельств. А я ему: изволь, братец, письменное постановление, с причиной, с подписью да с печатью — тогда и потолкуем. А без бумаги — какие у тебя, скажи на милость, основания меня удерживать?

Сабуров, по его собственным словам, сразу пошёл в отказ — заявил, что если исправнику угодно его задержать, пусть оформляет все бумаги чин по чину, а без этого никаких законных оснований подчиняться он не видит. Затем напомнил, что находится при исполнении поручения порховского исправника и обязан немедленно вернуться с докладом, а задерживая его, старорусский исправник берёт на себя ответственность за срыв официального дела.

После этого Сабуров добавил жару: сказал, что его люди только что предотвратили опаснейшее злодеяние, разоблачили некроманта и вскрыли связь преступников с местным духовенством, а кто ещё в этом городе замешан — покажет следствие, и именно поэтому он так спешит в Порхов, доложить обо всём как можно скорее.

— А в довершение, — рассказывал он мне, довольно ухмыляясь, — я ему и говорю: мол, ещё ночью отправил в Порхов гонца с подробным рапортом. Так что ежели кому-то… — тут он сделал многозначительную паузу, — очень уж хочется замести следы, то ничего не выйдет.

— А исправник что? — я с наслаждением слушал рассказ, потягивая красное вино. Не крымское, конечно, но тоже достойное. Под увлекательный рассказ — в самый раз.

— А исправник, — Сабуров пожал плечами, — прекрасно меня знает, не первый год знакомы. Законных оснований у него было маловато, а бумагу такую потом перед губернским начальством пришлось бы объяснять — оно ему надо? Да и попытайся он нас силой задержать — тут бы, чего доброго, до крови дошло. Мои-то ребята, сам видел, церемониться не привыкли.

Я живо представил себе эту картину. Ватажники, молча подтянувшиеся ближе, руки на оружии, — и невольно посочувствовал бедолаге-исправнику, оказавшемуся меж двух огней.

— В общем, — заключил Сабуров, — предпочёл он не связываться. Дал нам уйти подобру-поздорову.

Всё это он рассказывал уже в дороге, сидя напротив меня в дилижансе, все места в котором мы выкупили на двоих. Это был единственный способ добраться до Порхова с относительным комфортом, не толкаясь локтями с чужими попутчиками.

Рассудив, что если церковники пошли на крайние меры прямо в городе, страшно даже представить, на что они окажутся способны за его стенами, мы подумали и решили подстраховаться, присоединившись к обозу до Порхова.

Обоз состоял из купцов, почтарей, редких путешественников и прочего люда, кому позарез нужно было попасть в Порхов. Короткого тракта не имелось — очень надеюсь, что исключительно пока не имелось, дорога была длинной и опасной. Вот и сбивались путники в такие караваны, надеясь на безопасность в числе.