Помещик (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 2

Караван оказался внушительным — десятка два телег, гружённых кто рогожными тюками, кто бочонками с солью, кто какими-то ящиками под холстиной, несколько дилижансов, одним из которых мы и завладели, не поскупившись — да ещё с полусотней человек при них, считая возчиков, приказчиков и прочую сопровождающую братию.

Во главе обоза стоял грузный седой купец, явно привыкший командовать не только своим товаром, но и людьми при нём.

Впрочем, ватажников, после того как Сабуров переговорил с купцами, приняли с явным удовольствием — вооружённая охрана в такие времена ценилась на вес золота. Я бы не удивился, узнав, что Сабуров этого самого золота за услуги охраны с них и содрал. Впрочем, это было уже совершенно не моё дело.

В первый же день пути между нами состоялся серьёзный разговор — на тему, обсуждать которую я, признаться, откладывал бы и откладывал, кабы Сабуров сам не вынудил меня к этому.

— Дубравин, — сказал он, глядя на меня без обычной насмешливости, устроившись поудобнее на противоположном сиденье дилижанса, покачивавшегося на ухабах. — А ты-то сам мне ничего рассказать не хочешь? Ну, например, о том, что произошло там, в кабинете у некроманта, а?

Я промолчал, глядя в окно, за которым проплывали унылые осенние перелески, прикидывая, с чего бы начать. История-то длинная и непростая…

— Ты сам владелец тёмного дара, — произнёс тем временем Сабуров, будто выплюнув слова, которые слишком долго держал за зубами. — Верно?

Отпираться смысла не было — да я и не собирался. Признаться, устал уже носить это в себе безраздельно. Вздохнув, я изложил ему всё как на духу: про случайное пробуждение дара тогда, во время нападения мёртвого волка, про мать и её зловещее наследие, про водителя у частокола Малого Днища и то жуткое ощущение чужого взгляда в самый последний момент боя.

Умолчал лишь о камне, найденном на Ведьмином острове, и о «Некронике» с её архаичным слогом и полезными наставлениями.

А ещё — о ноже некроманта, по тихой грусти утащенном мною из особняка, пока никто не видел, и лежавшем сейчас в моих вещах, замотанным в Настасьины письмена.

Очень уж непростым мне показался этот предмет… Да и отозвался очень знакомым зовом, когда я взял его в руки. В общем, я подумал и решил, что у меня ему будет лучше. А что он такое — это я как-нибудь потом разберусь, на досуге.

Сабуров слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая, и лицо его при этом хранило то же выражение, что и в кабинете убитого некроманта, — смесь потрясения и напряжённой работы мысли, словно он заново перебирал в памяти все наши совместные вылазки, находя им новое, куда более тревожное объяснение.

— М-да, братец… — протянул он наконец, задумчиво покачав головой. — Это многое объясняет. Теперь понятно и как ты деревню отбил, и как водителя убил, когда орда на Днище шла. Медведь, небось, тоже твоих рук дело на самом деле?

Я в ответ лишь улыбнулся и пожал плечами.

— Опасный ты, оказывается, человек, Дубравин, — хмыкнул Сабуров, качая головой.

— Человек — это ключевое слово, — заметил я, глядя ему прямо в глаза. — В отличие от тех уродов, что мы в особняке порешили. — И опасен я только для своих врагов. А ты в их число не входишь.

Сабуров хмыкнул, и что-то в его лице чуть смягчилось.

— Надеюсь, что так будет и впредь, — сказал он. — А то мало ли как оно повернётся…

Дилижанс качнуло на очередном ухабе, и некоторое время мы оба молчали, слушая скрип рессор и стук колёс по разбитой дороге.

— И что теперь думаешь делать? — спросил, наконец, Сабуров.

— Думаю отправиться в Порхов и потолковать кое о чём с отцом Евстахием, — ответил я. — Мне кажется, ему будет крайне интересно услышать мой рассказ обо всём случившемся.

Сабуров чуть прищурился.

— Ты ему доверяешь?

Я задумался на мгновение, прежде чем ответить.

— Пожалуй, что да. Он явно очень непрост, но зла за ним я не чувствую. А с некоторых пор я стал его чуять очень уж остро. И да, раз уж мы заговорили начистоту — отец Евстахий ничего не знает о моей, так сказать, тёмной стороне. И я очень надеюсь, что оно так и останется.

Сабуров кивнул, без малейшего колебания, будто эта просьба была для него самой естественной вещью на свете.

— О чём речь, — сказал он просто. — Без вопросов. Мне и своих секретов хватает, чтобы ещё и твои разбалтывать почём зря.

Он хмыкнул каким-то своим мыслям, поудобнее устроился на сиденье и, кажется, задремал под мерное покачивание дилижанса, а я ещё долго сидел, глядя в окно и размышляя обо всём случившемся.

Так мы и ехали — перемежая разговоры сном, едой и щедрым принятием на грудь, благо запасы у обоза оказались богатые, а купцы, довольные вооружённым сопровождением, не скупились делиться провиантом с охраной.

Дни тянулись однообразно, дорога петляла через леса и перелески, обоз останавливался на ночлег в наскоро разбитых лагерях, и ватажники, привычные к таким переходам, устраивались с той обстоятельной деловитостью, что отличает людей, для которых подобный быт давно стал второй натурой.

Один раз, на третий день пути, впереди на дороге показались какие-то подозрительные тени, и весь обоз на несколько тревожных минут замер, ощетинившись оружием. Но тревога оказалась ложной — то был всего лишь встречный караван, такой же осторожный и настороженный, как и наш собственный.

Разошлись мирно, обменявшись новостями да предупреждениями о размытых бродах впереди, и ещё с полчаса после этого обоз гудел разговорами, обсуждая, кто больше струсил — наши возницы или встречные.

На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к полудню, впереди, наконец, показались знакомые крепостные стены и башни Порхова.

Я невольно почувствовал, как что-то внутри меня разом расслабилось при виде этих укреплений — словно тело узнало родные места раньше, чем успел это осознать разум. И, поймав себя на этом чувстве, я невольно усмехнулся.

Кто бы мог подумать, что провинциальный уездный городишко однажды станет для меня чем-то вроде дома? Ещё недавно, покидая Петербург и отправляясь в ссылку, я бы решительно не поверил, случись мне узнать, что вид крепостной стены захолустного Порхова однажды вызовет во мне такое облегчение — куда большее, признаться, чем вид самой столицы, случись мне туда вернуться.

Сабуров, заметив моё настроение, тоже выглянул в окно и одобрительно хмыкнул.

— Ну вот и добрались, — сказал он, поправляя перевязь с палашом. — Теперь бы до постоялого двора добраться, а там — банька, добрый ужин, а завтра — разговор с твоим отцом Евстахием. Заждались тебя тут, поди, дела.

Обоз втянулся в широко распахнутые городские ворота, и я, глядя на знакомую суету порховских улиц, подумал, что за последние месяцы моя жизнь превратилась в череду таких вот возвращений — каждый раз с новыми ранами, новыми тайнами и новыми вопросами, ответов на которые становилось не меньше, а всё больше.

Глава 2

Вопреки сложившейся уже привычке, в Порхове я направился не в любимую «Шелонь».

Да, постоялый двор был хорош, с прекрасным трактиром, вкуснейшими щами и приятственной виду хозяйской дочкой, но здравый смысл пересилил привычку.

Сейчас мне хотелось в гостиницу с крепкими стенами, сторожем у ворот и глухими ставнями. После Старой Руссы мне решительно не хотелось ночевать в заведении, куда можно было войти с улицы через три двери и десяток окон, пусть даже это заведение и славилось лучшими в городе щами и самой приветливой девицей на всю округу.

Петри, узнав о перемене планов, недовольства не выказал — во всяком случае, вслух, — но по выражению его лица я без труда угадал, что определённые надежды на эту поездку у него имелись, и надежды эти явно были связаны отнюдь не с крепостью гостиничных стен.

В общем, мы отправились туда, где обычно останавливался Сабуров. Пусть это и было дороже, но зато в самом центре города, за крепкими каменными стенами, с городовыми, шнырявшими за забором, и пониманием, что в соседних комнатах расположились вооружённые до зубов ватажники, мне было как-то спокойнее.