Громов. Хозяин теней 9 (СИ) - Демина Карина - Страница 32

Снова войска.

Внезапная болезнь министра народного просвещения, вынужденного оставить пост. И тут же, почти сразу, сообщение о его скоропостижной кончине.

А в следующей газете — о смерти сыновей.

Верно, болезнь очень заразной оказалась.

Разгром очередной революционной ячейке.

Бунт на заводах Овечкина. Рабочие громят станки. Солдаты оцепили…

Прорыв на Сенной площади. Твари вырывались вовне, и тут уже войска оказались бесполезны. Закрывать прорыв пришлось брату государя, но писали об этом скупо, с оглядкой.

Проповеди внезапно возникшего из ниоткуда старца Аврелия, провозгласившего себя новым пророком. И пророчества у него, само собой, одно страшнее другого. О конце света, гневе Господнем, о праведниках и тех, кто будет низвергнут в геенну огненную. У старца тотчас нашлись ученики, которые подхватили, понесли учение по городу, что крысы чуму. И слушали их, я думаю, с куда большим интересом, чем церковников.

Нет, газеты писали о молебнах, службах и крестных ходах. Печатали обращения думы. И призывы перетерпеть смутные времена. Но вряд ли кто воспринимал это всерьёз.

У меня возникло ощущение, что там, за забором, которым нас старательно ограждают от жизни, мир меняется.

Быстро.

Неукротимо.

Кроваво. Пусть крови льется мёньше, чем в том, прошлом, мире, но она уже выплеснулась. А сколько будет её потом? И получится ли вовсе остановить этот поток? А главное, что я тоже к этому всему причастен, отчего на душе тошно. И тянет туда… где-то там Тимоха.

Мишка.

И страшно за них.

— Не дури, — повторил Еремей, глядя сверху вниз. — Сейчас ты им ничем не поможешь, а отвлечь отвлечёшь.

И головой я понимаю. Взрослой, разумной и практичной, но это головой. А вот сердце рвётся, шепчет, что я тоже не слабый, что могу пригодится, могу…

Но киваю.

И перечитываю заметки. Некоторые на первый взгляд нелепы. Арестовано общество любителей классической музыки по подозрению в шпионаже… какой шпионаж?

Но фамилии благородные.

В смертельной дуэли сошлись представители двух известных родов, и оба погибли. Один от пули в голову, второй — тоже от пули, но в кишки. Не дождался помощи целителя…

И эхом — снова смерть, на сей раз сразу дюжины. Сеанс столовращения закончился внезапным прорывом. Фамилии погибших известны, даже я некоторые слышал. И новая трагедия, уже во дворце. Фрейлина её императорского величества ушла из жизни по причине несчастной любви… трагедия за трагедией. И о многих газеты не напишут. О многих даже не узнают. Но и того, что есть, хватает, чтобы понять масштаб.

В какой-то момент появляется желание просто… не знать.

Вот не знать и всё.

Или хотя бы не понимать, что за этим стоит.

Сказать себе, что это не я и вообще… и не надо оно. Но я давлю и его. С желаниями сложно, однако я справляюсь. Газеты убираю, чтобы передать Метельке, а потом и Орлову с Демидовым. Их читают тихо, молча. И по какой-то взаимной договорённости, появившейся без слов, мы не обсуждаем статьи. А газеты по щелчку пальцев Никиты превращаются в прах.

И это правильно.

Мы же делаем вид, что новости нас не сильно трогают. Это тоже часть игры, потому как здесь, в гимназии, за нами наблюдают. Кто? Понятия не имею. Может, латинист. Может, учитель словесности. Или вот новый математик, тощий с желтым лицом и длинным носом. А ещё неприязнью к таким, как мы с Метелькой. Её он пытается скрывать, да получается плохо.

И в журнале появляются соответствующие отметки.

Но и плевать.

Эти отметки и эта неприязнь теперь видятся сущей глупостью. Потом разберусь, если… если будет это «потом». А пока просто, пользуясь большим перерывом, сбегаю из класса, чтобы продышаться.

Ну и Серега со мной. Серега и его вопрос.

— Конечно, не один, — я чувствую взгляд математика и сейчас. Мы с Серегой протираем стену в коридоре. Может, это его раздражает? — Елизар поедет.

…Дума инициировала создание особой комиссии по вопросам медицины. И следственной группы, что будет заниматься вопросами злоупотребления Гильдией правами и полномочиями. В голове вспыхивают фразы очередной заметки и гаснут.

— Орлов будет. Я, Метелька. Яр тоже, куда без него…

— Я про Воротынцева хотел, — Серега густо краснеет. — Мы ведь вдвоём делаем артефакт. Втроем. С Елизаром. Но вместе. И он очень умный, он знает много и умеет тоже… но…

Воротынцев.

Мальчишка, который остался при гимназии тогда, когда большинство учеников исчезли, словно никогда их не было. Очередной гений с неопределенным будущим и сомнительными перспективами.

— Конечно, бери и своего Воротынцева, — я пожал плечами. — Само собой. Мы ж работать едем, а не в гости. И когда проект совместный, то логично, что работать надо вместе.

Мне вот очередную речь учить, с новыми правками.

— Да, я понимаю, — Серега кивает и выдыхает облегченно, как человек, который, конечно, знал всё, но до конца уверен не был. — Но… я ему сказал, а он не уверен, что будут рады. У Воротынцевых… сложное положение.

— Ох, Серега… тут у всех такое сложное положение, что… — я махнул рукой. — Хочешь, поговорю с Яром? Он вроде как хозяин. Пусть позовёт. Так правильно, да? С точки зрения правил, этикета и прочей ерунды?

— Да, — Серега подумал и добавил. — Афоня и на выставку идти не хочет.

— Почему?

— Сказал, что… ну, у его рода плохая репутация. И если он будет, то могут приз не дать. Вот. И поэтому ему лучше вовсе убрать своё имя из проекта, пока можно. Но я против. Это же неправильно!

— Категорически неправильно, — согласился я.

— Вот… а он просто упёрся и всё. Сав, может, ты с ним поговоришь? У тебя хорошо получается. А то я говорил, Елизар говорил, а он… Елизар сказал, что ему совсем плохо. И я сам вижу. Он, только когда проект обсуждает, нормальным становится…

— Поговорю, — пообещал я. Мелькнула мысль, что это совсем не вовремя, но с другой стороны, чем тут заниматься, кроме математики и проекта. — Главное, чтоб он не сбежал.

Воротынцев при моём появлении вскочил.

— Спокойно! — я поднял руки. — Я с миром! Честное слово!

А парень явно на последнем держится. Вон, глаз задёргался и худой весь, прямо истощённый даже, хотя кормят в школе неплохо.

Отлично тут кормят.

— Клянусь, что не желаю дурного ни тебе, ни Воротынцевым! Силой клянусь! — уж не знаю, кто меня за язык дёрнул, но слово было сказано.

И услышано.

Парень глядел искоса, но, кажется, бежать передумал.

— Поговорить хочу, — сказал я.

— О чём? — первые слова были сказаны тихо, а вот дёрнулся Афоня так, будто желал посмотреть, что за плечом. Или кто. И это мне не понравилось.

— Обо всём. Слушай… а ты весь зеленый! Когда последний раз на улицу выходил?

— Там дождь…

— Это столица, — откликнулся Метелька. — Тут всегда дождь. А у нас беседка есть! Там вообще красота, если так-то… тихо, спокойно, никто не мешает…

— Мне и тут никто не мешает! — очень нервно и очень громко воскликнул Воротынцев и снова дёрнулся. Я чуть склонил голову и, приложив палец к губам, взглядом указал на стену.

И…

Кивок? Осторожный. Недоверчивый…

— И всё же пройдёмся! — Метелька сразу сообразил. — Там дядька Еремей обещался подойти… ты ж не знаешь дядьку Еремея? Вот! Я вижу, что не знаешь! И зря. Вон, на себя поглянь! Тощий весь. И слабый. А дядька Еремей…

Он подхватил Воротынцева под одну руку, я — под другую. И потащили.

Коридор был пуст, но вот где-то там, дальше, громко хлопнула дверь. И звук этот снова заставил Афоню дёрнуться. Вот, чувствую, дело тут не в одном имени и не в выставке.

— Тут есть запасной выход, — тихо сказал Воротынцев. — Через кладовую.

Вот тебе и пожалуйста.

Тьма крутанулась, но никого подозрительного не увидела.

Ученики.

Из взрослых — дежурный наставник. Сегодня как раз тот математик, который, впрочем, устроился в кабинете с книгой и, судя по яркой обложке, отнюдь не той, что могла быть рекомендована к чтению советом школы.