Пламенев. Книга XI (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 13

Наскакивали они из-под корней и с ветвей — слабейший низший Камень или даже Рост, самое дно здешней фауны. Одна сорвалась на меня сверху, с наклонного ствола, и умерла в воздухе о встречный кулак.

В любом другом месте я прошел бы сквозь них не заметив. Но здесь плотный воздух и теснота стволов брали пошлину с каждого движения. Лес хлестал по плечам мясистой листвой, и где-то в этом мельтешении я снес плечом трухлявый нарост, с запозданием порадовавшись, что нарост оказался, по сути, уже мертв.

Зато драться здесь можно было более свободно. Ни лагеря за спиной, ни цепи людей, которую нельзя задевать. Короткий взрыв под ступней бросал меня вперед сквозь любую гущу, а тварей на пути встречал либо кулак с подушкой Духа, либо узкий выброс пламени в упор.

К тому же уклоняться в этой тесноте было проще, чем бить. Стволы здесь играли за меня: твари не могли полноценно навалиться скопом и шли в одну-две морды, а для меня это вообще не было числом.

Вирр догнал на первой минуте. Пришел не сзади, а сбоку, параллельным курсом, и пристроился в мой темп, на полкорпуса позади. Через связь от него шло короткое и злое: вижу, чую, успеем. Плотный Дух черепашьей спины шел ему на пользу не хуже, чем людям, и местная мелочь расступалась перед ним еще на подходе.

По ровному месту я покрыл бы это расстояние меньше чем за минуту. Погоня съела аж две: каждый десяток шагов приходилось брать с боем или обходом, и аура впереди слабела, а потом вдруг стала уходить куда-то вниз.

Я вылетел на них через десяток шагов и увидел, как твари одна за другой ныряли под корень дерева-гиганта в черную щель между корнем и землей. Тело Лёни, очевидно, уже было затянуто туда, в темноту. Последняя тварь оглянулась на меня безглазой мордой и нырнула следом.

Вход был неприметный настолько, что днем, без метки, я прошел бы в трех шагах и ничего не увидел. Корень нависал козырьком, щель под ним выглядела простой промоиной. Но теперь я все видел и не собирался отступать.

Примерился. Пролезть можно, но впритирку, а секира, даже протащи я ее, оказалась бы бесполезна. Махать ею в норе шириной с дверной проем было бы все равно что драться копьем в шкафу.

— Ко мне, — сказал Вирру.

Он все понял раньше слов, и по связи навстречу уже шло глухое, упрямое нет. Он порыл лапой землю у щели, но в нее с трудом пролезала даже его голова. Я взял его за морду обеими руками и развернул к себе.

— Туда я пройду, а ты нет. Секиру отнеси в лагерь. Я вернусь, брат. Обещаю.

Мгновение он стоял неподвижно, и в янтарных глазах горело все, что думал об этом раскладе. Но сейчас была именно критическая ситуация, и он знал, что в такие моменты мои слова не обсуждаются.

Взял секиру поперек рукояти, как палку (сто десять килограммов стали повисли в его пасти легкой ношей), и пошел назад, сперва шагом, оглядываясь, потом рысью.

Я лег на живот, просунул голову под корень и втянулся в щель следом за угасающей аурой. Лаз шел вниз наклонно метра три, а потом расступился, и я встал на ноги уже в тоннеле.

Тоннель был круглый, метра два в поперечнике, с гладкими, словно отполированными стенами, и уходил в обе стороны в полную черноту — такую, что даже мои глаза пасовали.

Я поднял левую ладонь, и над ней встал язычок алого пламени с кулак, давая света шагов на десять. Воздух стоял теплый, недвижный, даже плотнее наружного, и пах глубиной и прелью, а поверх шло что-то сладковатое и подтухшее, от чего хотелось дышать ртом.

Аура Лёни тянула влево и вниз. Я пошел на нее сначала быстрым шагом, потом бегом, пригибаясь там, где свод проседал.

Первые твари встретили меня на второй сотне шагов. Из темноты в круг света вошли сразу три, плечом к плечу, и за ними в черноте шевелились еще.

Но здесь, в трубе двухметрового сечения, вся наука боя сжималась до простого факта: спереди и сзади, больше им заходить неоткуда. И мне впервые за две недели было можно все. Никаких деревьев. Никого из своих за спиной.

Взрывы тратить не стал, но только оттого, что отдача в каменной кишке пришла бы мне же в уши и глаза. Вместо этого я открыл поток. Алое пламя пошло с обеих ладоней сплошной струей, заполнило тоннель от стены до стены и покатилось вперед ревущим поршнем.

Тварей смело: тела вспыхивали, скручивались и оседали на камень черными комьями, и все, что шевелилось за ними в темноте, попало под тот же вал. Я продержал поток четыре удара сердца, погасил и прошел сквозь горячий, воняющий горелым коридор по хрустящим останкам. Так я не дрался с самого форпоста, и это определенно было очень приятно, но додумать мысль я не успел: аура впереди дернулась, будто в агонии, и я поспешил вперед.

Вскоре тоннель начал ветвиться. Развилка, за ней вторая, потом косой колодец вниз, из которого расходились сразу три хода. Место оказалось не трубой, а лабиринтом в несколько уровней.

С Оком, впрочем, заблудиться было нельзя: аура Лёни двигалась впереди меткой сквозь любую толщу, и я шел на нее, ориентируясь в том числе на остаточный след этой ауры прямо в тоннеле. Твари попадались еще четырежды, поодиночке и парами, и с каждой встречей я тратил на них все меньше: узкий язык пламени в упор, шаг через тушу, дальше.

Среда менялась с глубиной. Становилось жарче: сперва как в кузне у дверей, потом как у горна, и запах густел, из сладковатой ноты вырастая в плотный дух крови и теплой плоти. И стены в какой-то момент тоже поплыли. Не на глаз, на ощупь: там, где я касался их плечом на поворотах, камень подавался — сначала едва, потом уже заметнее, как вяленое мясо.

Однако аура Лёни становилась все слабее, и у меня не было времени обдумывать это тщательнее. На последнем участке она истончилась до нитки. Я прибавил так, что свод пару раз чиркнул меня по затылку. А потом нитка оборвалась.

Только что была, тонкая, но живая, и не стало. Я встал на половине шага и три удара сердца слушал пустоту Оком на всю глубину. Ничего. Там, где она оборвалась, оставалось пятно тепла, и я рванул на это пятно, уже зная, что бегу к худшему, но все равно быстрее, чем бежал до сих пор.

Ход вывел в пещеру размером метра четыре на четыре, высотой в те же два. Мой огонек осветил ее всю разом.

Их было шестеро. Они сидели на теле Лёни тесной кучей и ели — деловито, вперебой, как свора свиней у кормушки. Одна подняла испачканную в крови морду на мой свет. Тело под ними было безоговорочно мертвым.

Злость поднялась внутри медленно и страшно, и с ней вместе поднялись обе ладони.

Поток вышел широким, ярким. Он смел всех шестерых с тела, вбил их в дальнюю стену и горел на них, пока они не перестали быть цельными, и еще немного сверх того. Но когда пламя, проникнув через их туши, коснулось стены пещеры, я почувствовал, как пространство вздрогнуло.

Все разом: пол и свод, стены и воздух. Не так, как дрожит камень от удара, а как вздрагивает кожа, одной длинной живой судорогой. И я догадывался, кто мог так вздрагивать. Я погасил все, вплоть до огонька над ладонью, и замер в полной темноте.

Мелкая, ровная дрожь держалась во всем, чего я касался подошвами и чем дышал. И в этой черноте до меня наконец дошло то, что собиралось по кусочкам всю дорогу вниз и не успело сложиться. Податливые стены. Жар. Запах живой плоти. Это были не пещеры в камне, это было тело самой черепахи, и я только что прошелся по нему огнем.

Нить в затылке отозвалась. Через нее, через Вирра, издалека пришло тупое и тяжелое недовольство, и направлено оно было на то, что я сделал секунду назад.

Какое-то время я стоял не дыша, с холодом между лопаток, которого не бывало у меня со времен Рятки, и слушал дрожь. Стихала она долго, почти полминуты по счету. Потом пол под ногами снова стал полом, нить опустела, и глубина вернулась к своей глухой тишине.

Я медленно выдохнул и зажег огонек снова, самый малый. Подошел к тому, что осталось от Лёни.

Смотреть на это было тяжело, но я смотрел, потому что кто-то был должен. Твари пировали недолго, но яростно и жадно, да и мой поток, слишком широкий от злости, не помог.