Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 51

Но следом за облегчением пришло и другое куда менее приятное воспоминание.

Тогда у частокола Малого Днища, когда я тянулся Даром к водителю, в самый последний момент, перед тем как тварь, наконец, пала, мне почудилось, что там, на другом конце незримой нити, что-то на мгновение отозвалось.

Не звериным инстинктом, не тупой яростью загнанной в угол твари, а чем-то другим — цепким, внимательным, будто некто, стоявший далеко-далеко, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня в ответ.

Тогда всё случилось так быстро, в самом пекле боя, что я даже не успел толком испугаться — только запомнил это ощущение, отложил его куда-то на самое дно памяти, среди прочих вещей, о которых не хотелось думать лишний раз.

Я тогда предпочёл списать это на усталость, на кровь из носа, на предельное напряжение сил. Теперь, слушая рассказ Гущина о пропавшем отряде и глядя на мрачное лицо Сабурова, я уже не был так в этом уверен.

— Нашли мы твоих солдат, Прокофий Ильич, — вдруг сказал Сабуров, обращаясь уже не ко мне, а к чиновнику, и полез за пазуху. — Ну, точнее, как — нашли… Следы их лагеря нашли. А сами твои вояки, брат, мертвяками стали. В составе орды до самого Малого Днища добрались. Вон, если б не Дубравин…

Он бросил на стол небольшой металлический значок, споротый, судя по неровным краям нитей, с чьего-то кителя, — потускневший, помятый, но ещё вполне узнаваемый как знак отличия.

Гущин уставился на находку так, будто перед ним лежала ядовитая змея, готовая ужалить. Он даже отодвинулся немного на лавке, будто расстояние в поларшина могло его защитить, и несколько мгновений просто моргал, глядя то на значок, то на Сабурова, то снова на значок.

Хмель с него слетел мгновенно — весь его вид разом подобрался, глаза прояснились, и уже совсем другим, трезвым и настороженным голосом он спросил:

— Это… это официальная информация?

— Официальная, официальная, — кивнул Сабуров с той благодушной невозмутимостью, за которой я уже научился угадывать самый расчётливый и внимательный взгляд. — Только ты уж, будь умницей, попридержи её несколько дней. Раз вы месяцами про это ничего не знали, то от лишней недели молчания хуже не станет.

— А зачем тебе это? — с подозрением прищурился Гущин, вглядываясь в лицо Сабурова так, словно пытался разглядеть в нём что-то, скрытое до сих пор.

Сабуров помолчал, а потом наклонился к чиновнику и заговорил тише, почти шёпотом, но так, что я всё равно прекрасно расслышал каждое слово.

— Затем, Прокофий Ильич, что сдаётся мне — следы ведут сюда, к вам, в Старую Руссу. Нечисто у вас тут что-то. Сам-то ничего такого не замечал? Может, странные лица какие в городе появлялись, может, разговоры какие подозрительные слышал?

Гущин затряс головой с таким усердием, что чуть не расплескал остатки пива из кружки.

— Не, ничего, — забормотал он. — У нас всё спокойно, тихо всё… Богом клянусь, ничего такого не видал и не слыхал.

— Вот пусть пока так и остаётся, — Сабуров похлопал его по плечу с той дружелюбной тяжестью, что легко можно было принять за угрозу, если приглядеться повнимательнее. — Я на твоё благоразумие надеюсь, Прокофий Ильич. Мы же с тобой ссориться не хотим, верно?

Чиновник закивал ещё быстрее, забормотал что-то про то, что конечно-конечно, никаких ссор, и разговор после этого как-то незаметно свернул на другие, куда менее опасные темы — про виды на урожай, про цены на соль, про то, кто из здешних купцов в этом году особенно жирует.

Но лёгкость, что была в начале вечера, уже не вернулось. Гущин то и дело поглядывал на дверь, ёрзал на лавке и минут через десять всё же засобирался, торопливо простился и почти выбежал из трактира, словно опасаясь, что его задержат ещё каким-нибудь неудобным вопросом.

Я проводил его взглядом, а потом повернулся к Сабурову.

— А зачем ты вообще ему всё это рассказал? — спросил я, понизив голос, хотя вокруг и без того было достаточно шумно, чтобы никто не расслышал нашего разговора. — Ты же сам меня учил — никому ни слова, никому верить нельзя. А тут при первом встречном чиновнике выкладываешь такие вещи.

— Первом встречном, — фыркнул Сабуров, наливая себе ещё пива. — Дубравин, ты меня совсем за дурака держишь? Я этого Гущина ещё до тебя приметил. Спросил у трактирщика, кто в городе имеет отношение к власти да при этом язык за зубами держать не умеет. Такие люди, знаешь ли, для дела иногда полезнее самых честных и молчаливых.

Он ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая у него обычно предвещала что-то хитрое.

— Затем, друг мой ситцевый, — продолжил он, — что я хочу разворошить это болотце как следует. Если кто-то в этом городе связан с тем, что творится в лесу, и узнает, что мы под него копаем — он обязательно задёргается. Занервничает. А занервничавший человек рано или поздно себя проявит, как ни старайся. Нам только того и надо.

— А если он сам замешан? — уточнил я. — Гущин этот?

— Вряд ли, — Сабуров пожал плечами с показным равнодушием. — Но даже если и так, хуже не будет. А ты думаешь, Дубравин, он первый человек, с которым я сегодня об этом деле разговаривал?

Я хмыкнул, отпивая пива из своей кружки. В этом свете мой собственный тайный визит к церковникам, о котором я предпочёл умолчать перед Сабуровым, вдруг перестал казаться таким уж вопиющим предательством. Похоже, у каждого из нас в этом городе нашлись свои маленькие тайны и свои маленькие игры — и, возможно, оно было даже к лучшему, что мы вели их порознь, не путаясь друг у друга под ногами.

Ещё около часа мы просидели за столом, лениво прикладываясь к пиву, доедая рыбу и капусту, перебрасываясь ничего не значащими фразами о делах ватаги, о лошадях, о том, что неплохо бы прикупить в дорогу свежих припасов, прежде чем двигаться дальше.

Сабуров рассказал забавную историю про то, как один из его ватажников по молодости чуть не женился на купеческой дочке в каком-то захолустном городке да сбежал прямо из-под венца, узнав, что тесть в приданое сватал не деньги, а долги.

Я слушал вполуха, отдавая должное рыбе, которая оказалась на удивление хороша — свежая, только что с озера, зажаренная с луком до хрустящей корочки.

Разговор шёл легко, без напряжения, и на какое-то время мне даже удалось забыть про мёртвую деревню, про отца Никифора с его неприятным прищуром и про странное, тревожное чувство, засевшее где-то на дне сознания с тех самых пор, как я вспомнил тот последний бой у частокола.

Когда мы, наконец, поднялись из-за стола и вышли на улицу, снаружи была уже глубокая ночь.

Темно оказалось почти как в лесу — фонари у крылец давно потухли, ставни на окнах закрыты, и лишь кое-где сквозь щели пробивался тусклый, дрожащий свет лучины. Мы шли неспешно, слегка отяжелевшие от съеденного и выпитого, и Сабуров, против обыкновения, помалкивал, погружённый, судя по всему, в собственные мысли — то ли о Гущине, то ли о чём-то ещё, о чём не спешил делиться.

Один раз он всё же нарушил молчание — заметил вполголоса, что город этот ему нравится всё меньше, хотя объяснить, чем именно, не взялся, только пожал плечами.

Людей на улицах становилось всё меньше — сперва навстречу попался припозднившийся торговец с пустой тележкой, потом какой-то пьяный, привалившийся к стене дома, потом и вовсе никого. И чем дальше мы уходили от освещённых окон трактиров и постоялых дворов, тем гуще становилась тишина, нарушаемая только нашими собственными шагами по мостовой да редким собачьим лаем где-то вдалеке.

Улицы здесь, ближе к окраине, сузились, дома стояли теснее, отбрасывая длинные рваные тени, и я поймал себя на мысли, что после стольких месяцев в лесу среди мертвечины, эта темнота отчего-то тревожила меня едва ли не больше, чем темнота ночного леса, — в лесу хотя бы понятно, чего опасаться.

И вот тогда сзади послышались шаги.

Двое, судя по звуку. Не таились — шли быстро, почти бегом, явно стремясь нас догнать.

— Эй! Любезнейшие! Постойте! — раздался голос сзади, запыхавшийся, дружелюбный. — Это не вы обронили?