Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 50

— Где ты остановился? — спросил Никифор уже у двери, будто вспомнив об этом в последний момент. — На случай если ты вдруг снова понадобишься.

Я назвал постоялый двор, и Никифор кивнул.

— Хорошо, сын мой. — Взгляд его снова на мгновение остановился на мне с тем же неприятным, оценивающим выражением, что и в самом начале разговора. — Если понадобишься, мы сами тебя найдём.

В этой последней фразе мне почудился не столько обычный пастырский оборот речи, сколько обещание — или, пожалуй, предупреждение, — и я предпочёл не уточнять, что именно он имел в виду. Опыт последних месяцев приучил меня к мысли, что не всякий ответ стоит того, чтобы его добиваться.

Я попрощался, насколько мог учтиво, и вышел из кельи, а затем и из церкви, провожаемый тем же служкой, что встретил меня у входа, — теперь куда более молчаливым, чем прежде. У самой двери паренёк всё же не удержался и покосился на меня с тем же выражением, что было у него в самом начале, — смесью робости и любопытства, будто он силился понять, что за птица заявилась к ним нынче вечером и почему отец Никифор принял её без малейшего промедления.

На улице уже совсем стемнело. Фонари у крылец горели через один, кое-где из распахнутых окон доносились обрывки разговоров, смех, звон посуды — город жил своей вечерней жизнью, ничего не зная ни про разорённые деревни в лесу, ни про откормочные избы, ни про оплавленную пломбу с казённым гербом.

Я зашагал обратно к постоялому двору и по пути размышлял о только что состоявшемся разговоре и о человеке, с которым этот разговор довелось вести.

Отец Никифор мне не понравился. Решительно и определённо не понравился — что-то в этом прищуре, в этой манере цедить слова, выдавало человека, привыкшего командовать, а не служить. Впрочем, я тут же одёрнул я себя, шагая по тёмной улице — кому и когда нравились церковники? Всё, что от меня зависело — я сделал, и теперь никто не сможет меня упрекнуть в том, что я сделал недостаточно.

А дальше… А дальше будет видно.

Глава 26

На постоялом дворе меня встретил хозяин — тучный, лысоватый мужик с вечно прищуренным левым глазом, — и, едва я переступил порог, замахал руками, подзывая к стойке. Я как раз успел настроиться на скорый сон и потому не сразу сообразил, чего от меня хотят.

— Ваше благородие, — сказал он, понижая голос, будто сообщал нечто заговорщицкое. — Тут этот, ваш, приходил давеча. Сабуров который. Велел передать — как явитесь, чтоб сразу шли в «Солёный ковш». Дело, говорит, важное, не терпит.

Я мысленно вздохнул. После разговора с отцом Никифором мне хотелось одного — рухнуть на топчан и проспать до утра, не думая ни о мертвечине, ни о ритуалах, ни тем более о затеях Сабурова, которые редко оказывались простыми. Но раз дело не терпит — значит, не терпит.

— Далеко это заведение? — спросил я.

— Да тут через две улицы, ваше благородие, не заплутаете. Вывеска — бочонок с солью намалёван.

Я поблагодарил хозяина и вышел обратно на улицу, уже погружавшуюся в вечерние сумерки.

«Солёный ковш» отыскался именно там, где обещал хозяин постоялого двора, — приземистое бревенчатое строение с широкими ярко освещёнными окнами, из которых на улицу выплёскивался гул голосов, звон посуды и чей-то хриплый смех.

Над входом на скрипучей цепи покачивалась вывеска — деревянный бочонок, из которого сыпалась намалёванная белая крошка, надо думать, соль, хотя издали это с равным успехом можно было принять за муку или снег.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь, в духоту, пропахшую пивом, жареным мясом и табачным дымом. Зал оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи, — низкие закопчённые своды, длинные дощатые столы, набитые до отказа посетителями всех мастей: ямщики в заляпанных грязью кафтанах, какие-то мастеровые, компания рыбаков, судя по запаху, только что вернувшихся с озера.

— ДУБРАААВИН! — донеслось из дальнего угла зала, перекрывая весь остальной гомон. — Иди сюда, чего встал столбом!

Половина трактира обернулась в мою сторону, кто-то хохотнул, кто-то проводил меня любопытным взглядом, и я, стараясь сохранить остатки достоинства, направился к столу в глубине зала, за которым восседал Сабуров — раскрасневшийся, довольный, с расстёгнутым воротом рубахи. Рядом с ним ёрзал на лавке невысокий щуплый человечек в мундире мелкого чиновника, явно уже успевший принять на грудь больше, чем следовало бы при исполнении.

Стол ломился от снеди — блюдо жареной рыбы, миска квашеной капусты, каравай, несколько кружек, от которых тянуло пивным духом, и початый штоф чего-то покрепче.

— Знакомься, Дубравин, — Сабуров махнул рукой в сторону соседа, едва я опустился на скамью. — Это Прокофий Ильич Гущин, помощник тутошнего исправника. Интересные вещи рассказывает, послушай-ка. — Он повернулся к чиновнику и без всякой деликатности толкнул того в бок. — Повтори, Прокофий Ильич, что мне давеча говорил.

Гущин моргнул, будто пытаясь сообразить, где находится, потом кивнул с той преувеличенной серьёзностью, что обычно свойственна изрядно выпившим людям, желающим доказать окружающим свою трезвость.

— Дело такое, — начал он, понизив голос и наклонившись вперёд, отчего чуть не опрокинул свою кружку. — Пару месяцев тому, значит, начали у нас купеческие караваны пропадать. Сперва думали — так, случайность, мало ли, дорога дальняя, всякое бывает, лошадь захромала, колесо сломалось, задержались где-нибудь по пути. А потом ещё один пропал, и ещё, и уже не по одному вознице, а с товаром, с людьми, с лошадьми — всё разом, будто сквозь землю провалились. Да и люди по округе стали пропадать — кто в лес по грибы пошёл да не вернулся, кто с мельницы домой не дошёл. А одну девку так и вовсе неделю искали, всей деревней прочесали, да без толку…

— И что исправник? — спросил я, хотя ответ уже начинал угадываться.

— А что исправник, — Гущин махнул рукой обречённостью, какая бывает у человека, годами наблюдающего за начальственной нерасторопностью. — Сперва отмахивались, мол, всякое случается, крестьяне у нас пугливые, наврут — не разберёшь. А потом уж, как совсем невмоготу стало, отправили отряд — разобраться. Решили, лихие люди засели где-то. Мож из крестьян беглых сколотилась шайка, мож ещё какие разбойники с большой дороги пожаловали.

— Отряд, — повторил я медленно. — Большой?

— Да человек двадцать, а то и поболее, — кивнул Гущин, потянувшись за кружкой и делая солидный глоток, прежде чем продолжить. — С неделю от них ни слуху ни духу не было, а потом прискакал гонец — один-единственный, вымотанный весь, конь под ним чуть не пал. Доложил, что напали, дескать, на след, ведёт в леса, идут дальше разбираться. И всё. Больше никого из отряда никто не видел. Ни солдат, ни офицера, ни самого гонца того — он потом тоже как в воду канул, будто и не приезжал вовсе.

Он развёл руками, всем своим видом изображая крайнюю степень недоумения, и снова приложился к кружке.

Я покосился на Сабурова. Тот сидел, откинувшись на лавке, с выражением человека, слушающего давно знакомую историю, и в глазах его, несмотря на всю показную расслабленность, читалось что-то другое — цепкое, внимательное.

— Понял, Дубравин? — Сабуров посмотрел на меня в упор. — Пару месяцев назад, значит…

Я кивнул, стараясь, чтобы кивок вышел как можно более безразличным. Сабуров явно не хотел вслух упоминать при Гущине найденную нами деревню с выпотрошенным кладбищем и обугленными костями на ритуальной поляне, но намёк был более чем ясен.

Пара месяцев назад — как раз тогда, судя по всему, кто-то и начал закладывать основу будущей орды. Сперва подняли кладбище. Потом устроили жертвоприношение, создавая водителя. Потом, надо думать, занялись избами, откармливая свиту про запас — на случай, если простой мертвечины окажется мало.

Чей-то холодный, расчётливый ум обдумывал всё это заранее, шаг за шагом, как хозяин, готовящий скотину к торгам.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось — облегчение, смешанное со стыдом за это самое облегчение. Облегчение оттого, что теперь это дело касалось не только меня одного, что где-то там, в Порхове и здесь, в Старой Руссе, уже зашевелились люди, способные разобраться в этом лучше меня.