Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 29

Я сел на кровати, и комната поехала вбок. Замерла на миг — и поехала обратно. В голове было мутно и гулко, как в пустом амбаре, по стенам которого кто-то лупит кувалдой.

Перед глазами двоилось. Я попытался сфокусировать взгляд на собственных руках и обнаружил четыре штуки. Две из них — правые — были украшены ссадинами на костяшках, кожа содрана до мяса, и суставы опухли.

Это наводило на определённые размышления.

Я закрыл глаза и попытался восстановить события вчерашнего вечера. Итак. «Три Щуки». Пиво. Раки. Сабуров рассказывает очередную байку. Ситников смеётся. Водка. Ещё водка. Потом Сабуров зачем-то решает, что нам совершенно необходимо попробовать «Северное сияние» — адскую смесь из шампанского и водки, которую, по его словам, изобрели гусары после Аустерлица, хотя я подозревал, что изобрели её черти в аду специально для таких, как Сабуров.

Шампанского в «Трёх Щуках» не оказалось. Точнее, оно было, но кончилось. Это должно было стать концом истории. Разумный человек на этом месте сказал бы — ну и ладно, обойдёмся водкой.

Однако Сабуров повернулся к соседнему столику, за которым сидела шумная компания, увидел у них на столе бутылку шампанского и решил, что она должна быть нашей. Компания не согласилась. Сабуров счёл это личным оскорблением. Дальше всё стало… мутным.

Я невольно потряс сбитым кулаком.

Нет, кое-что всё-таки вспоминалось, но так, обрывками. Опрокинутый стол. Чей-то вопль. Ситников, зачем-то оказавшийся на полу. Сабуров, державший кого-то за грудки и объяснявший, почему делиться шампанским — христианская добродетель. И я — почему-то стоявший посреди всего этого безобразия с бутылкой в одной руке и чьей-то шляпой в другой.

А потом, кажется, пришёл хозяин. И урядник. И было много крика. И Сабуров что-то совал уряднику. И потом мы почему-то пили с этим же урядником на брудершафт…

Или мне это приснилось?

Я посмотрел на кулак ещё раз. Нет, это вряд ли.

— Скотина ты, Дмитрий Александрович, — пробормотал я и осторожно, как столетний дед, сполз с кровати. — И я вместе с тобой, — буркнул я, с трудом ловя равновесие и делая робкий шаг к умывальнику.

Умывание помогло. Не сильно — но хотя бы потолок перестал качаться, и рук снова стало две. Я тяжело вздохнул, глянул в окно и принялся собираться. Моя бы воля — я бы тут ещё на день остался. Хотя бы для того, чтоб хорошенько выспаться и чтоб пол под ногами перестал качаться, как палуба.

Одевшись в новую дорожную одежду, сунув пистолеты в кобуры и прицепив саблю, я шагнул к зеркалу. Из мутного стекла на меня смотрел небритый головорез с красными глазами, распухшим кулаком и выражением лица, от которого на улице будут шарахаться лошади.

Кожаный плащ, широкополая шляпа, кобуры на поясе — вчера в лавке это выглядело внушительно, а сегодня, с похмельной рожей, — просто устрашающе. Разбойник с большой дороги, не иначе. Я бы при виде такого на другую сторону улицы перешёл.

Покачав головой, я подхватил седельные сумки, собранные, слава богу, со вчерашнего дня, повесил на плечо новенькую двустволку и пошёл вниз.

Хозяин «Шелони», кажется, и ночевавший за стойкой, посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Квасу, барин? — спросил он.

— Квасу, — кивнул я и сел за стойку. Стоило бы идти дальше, но сил пока не было.

Квас оказался холодным, резким и невероятно вкусным. Я выпил кружку, выцедил вторую, и мир стал казаться чуть менее отвратительным местом, чем за минуту до этого.

— Приказчик ваш просил передать, что идёт собирать людей и ждёт вас у ворот, там, где обозы разгружаются. Конь ваш напоен, накормлен и осёдлан.

— Спасибо, — сказал я и подумал, что Петри — человек, которого я решительно не заслуживаю.

Я положил на стойку рубль. Хозяин принял его с достоинством, кивнул и убрал в передник. Хороший трактир. Надо будет и впредь здесь останавливаться.

На конюшне Буян встретил меня тычком морды в грудь — привычка, от которой я уже устал его отучать. Потом обнюхал, фыркнул и посмотрел с тем выражением, с каким обычно смотрел на мертвяков. Впрочем, я сейчас выглядел не лучше.

— Не начинай, — буркнул я, затягивая подпругу.

Буян, разумеется, начал — попытался куснуть за плечо. Я увернулся, и голова тут же напомнила о себе тупой пульсирующей болью. М-да. День обещал быть долгим.

А у ворот кипела работа.

Петри стоял у головной телеги и что-то негромко объяснял мужикам — те слушали и кивали. Несколько лошадок были впряжены в телеги, нагруженные мешками, ящиками и бочонками — денщик Сабурова вчера не подвёл и всё закупил, как было сказано.

Проверять телеги я не стал — не до того сейчас, да и видно было, что порядок наведён. А уж подозревать приказчика Сабурова в том, что он захочет меня объегорить, и вовсе низко. Крестьяне стояли кучками, старики, бабы и дети сиделина телегах рядом со своим нехитрым скарбом. Вид у всех был настороженный, но не испуганный. Скорее, выжидающий.

— Все на месте? — спросил я Петри.

— Все, барин. Пересчитал дважды. Двадцать семей, шестьдесят три человека. Двадцать один мужик, остальные — бабы, дети и старики, их подробно не считал, уж не обессудьте.

Я лишь махнул рукой. Шестьдесят три. Население Малого Днища разом практически удваивалось. Ерофеич, когда увидит, или обрадуется до слёз, или в обморок хлопнется. Скорее всего, и то и другое в произвольном порядке.

— Хорошо. Трогаемся.

Я уже развернул Буяна к дороге, когда за спиной раздался стук копыт — торопливый, приближающийся — и у хвоста обоза остановился всадник.

— Дубравин Александр есть ли среди присутствующих?

Я обернулся — и похолодел. Потому что всадник был одет в чёрную рясу, подоткнутую для верховой езды, с дорожным мешком у седла и крестом на груди. Церковник.

Этого ещё не хватало…

— Ну я, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?

Всадник подъехал ближе, и я рассмотрел его как следует.

Молодой. Не старше меня, а может, и моложе. Высокий, крепкий, широкоплечий — под стать тем, которых я в церкви давеча видел. Лицо загорелое с аккуратной тёмной бородкой, из-под дорожной шапки выбивались чёрные кудри… Глаза тёмные, живые. Бабы таких любят, мелькнуло у меня в голове. За плечом у церковника висел штуцер, что несколько выбивалось из общего образа.

— Позвольте представиться, — сказал всадник. Голос у него был глубокий, звучный, хорошо поставленный. — Отец Спиридон. Приписан к приходу Малого Днища, как новый священник.

Я подавил вздох. Ну, разумеется. Евстахий сдержал слово. Обещал священника — и вот, пожалуйста. Оперативно, ничего не скажешь. Вот же…

Я посмотрел на Спиридона внимательнее. Внешность, чёрт бы его побрал, такая, что бабы деревенские на исповедь в очередь выстроятся. Явка на службы будет стопроцентная.

Вот только почему-то мне казалось, что отец Спиридон больше похож на брата-инквизитора, чем на батюшку из сельского прихода. Совпадение? Хотелось бы надеяться…

— А чего это ты, отец Спиридон, с ружьём? — спросил я, кивнув на штуцер. — Разве церковникам положено оружие в руки брать?

— Времена нынче неспокойные, Александр Алексеевич, — Спиридон улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, открытая, без евстахиевской хитрецы. — Злые силы добро ежедневно на крепость пробуют. А добро, как известно, должно быть с кулаками.

— Угу, — буркнул я, разворачивая Буяна к дороге. — Убьём всех злых людей, сожжём их деревни и заберём их женщин. Потому что мы добрые, и не оставим же их голодать на пепелище…

— Простите, не расслышал? — Спиридон наклонил голову.

— Говорю — занимай место в обозе, божий воин, и поехали, — я натянул поводья. — И так уже задержались.

Спиридон кивнул, тронул коня и встроился в колонну. Я посмотрел на обоз, вздохнул и двинул Буяна вперёд.

Малое Днище прирастало не только людьми, но и, судя по всему, неприятностями.

Впрочем, когда было иначе?

Дорога до Малого Днища оказалась длинной.