Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 28

Я хмыкнул и посмотрел на Сабурова.

— Готовое платье?

— А это, братец, одежда не для того, чтобы в салонах блистать, — Сабуров ухмыльнулся. — Это — для работы.

Прохор Ильич подошёл к ближайшей вешалке, снял с неё плащ и разложил на столе. Длинный, чуть ниже колена, изготовленный из плотной кожи — тёмно-коричневой, выделанной до мягкости, но толстой и увесистой. Не плащ-накидка, а скорее что-то среднее между кавалерийским пальто и охотничьим сюртуком, только длиннее и тяжелее обоих.

— Вот здесь, здесь и здесь, — Прохор Ильич коснулся предплечий, плеч и воротника, — двойной слой кожи. Нижний — воловья, толстая, верхний — яловая, помягче, между ними — прослойка войлока. Чтобы, значит, никакой мертвяк прокусить не мог.

— И не прокусывали? — поднял я бровь.

— Ежели кому и удалось, — Прохор Ильич мрачно усмехнулся, — мне о том неизвестно. Жаловаться никто не приходил.

Сабуров загоготал черноватой шутке.

— Не, Дубравин, отличная вещь, подтверждаю, — вступил он. — Мне как-то псина мёртвая в руку вцепилась, думал — всё, конец. Сдавило, как тисками, аж кости захрустели. Ан нет — не прокусила. Так что тут Прохор Ильич не обманывает, вещь стоящая.

Я потрогал кожу на плече. Плотная, упругая, два слоя действительно чувствовались. Не жёсткая, как доспех, — скорее как толстая, хорошо выделанная перчатка. «Мертвяк обыкновенный» по классификации исправника, такое точно не прогрызёт. Откормленный — тот и с рукой оторвать может. Но всё равно лучше моего сюртука, тут уж согласен.

— Вот тут, — Прохор Ильич поднял воротник, — дополнительная защита шеи. Стоячий, высокий, при нужде поднимается до затылка и застёгивается. Назначение то же: не дать мертвяку сзади в шею вцепиться.

Он расстегнул плащ и распахнул полы.

— Здесь у нас разрезы по бокам от бедра. Чтобы и на лошади удобно сидеть, и через забор перелезть, и бежать, ежели нужда припрёт. — Он отогнул правую полу. — Скрытый карман для дорожного пистолета. Непромокаемый, на кнопке, пистоль не выпадет, даже если кувырнёшься через голову.

— Вот тут, на груди, — Прохор Ильич коснулся нагрудного кармана, плоского, на застёжке, — место для кремня и огнива. Или часов. Или чего угодно мелкого, что терять не хочется. Вот в эти, — он показал два больших кармана по бокам, на клапанах с пряжками, — удобно класть патроны. И вот тут, — он отогнул подкладку на левой поле, — скрытый карман для документов. Непромокаемый, как и тот, что для пистолета. Бумаги и в ливень сухие останутся.

Я почесал в затылке. А ведь выглядело и правда внушительно. И при этом никогда не скажешь, что это настоящий доспех. Со стороны — ну плащ и плащ. А тут — такое. Полезная штуковина, продуманная.

— А вот штаны, — Прохор Ильич выложил на стол вторую вещь. — Тоже двойные вставки, на коленях, на заднице и в паху. Чтобы и в седле не стереть, и по земле ползти можно было, и мертвяку до ноги не добраться.

Он развернул штаны и показал:

— Вот тут — скрытые ножны на бедре, под клапаном. Карманы глубокие, на пуговицах, не расстегнутся. И крой под широкий ремень — ваш, кстати, отлично подойдёт.

Сабуров толкнул меня в бок.

— Ну? Чего стоишь? Давай, примеряй, не кочевряжься.

Я лишь вздохнул и покорно кивнул.

— Сейчас подберу ваш размер, — Прохор Ильич окинул меня взглядом, ушёл к вешалкам и вернулся с комплектом.

Я зашёл за ширму.

Первое, что я понял, натянув штаны, — кожа села так, будто её на мне и шили. Куда там платью по индивидуальным меркам! Ножны на бедре оказались именно там, где рука ложится сама, когда тянешься за оружием. Карманы — глубокие, удобные, и пуговицы застёгивались одной рукой.

Плащ оказался ещё лучше. Он сел на плечи как хороший мундир, к которому привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать.

На спине плащ оказался стачан из двух частей, между которыми была вшита полоса плотной ткани. Не кожа, а что-то дышащее вроде парусины. Вентиляция, значит. Летом, на жаре, без неё в такой коже сваришься заживо. Я сунул в пистольный карман терцероль и поразился: ну кобура, как влитой сидит! С каждой минутой одежда мне нравилась всё больше.

Я застегнулся, подвигал плечами, поднял руки, присел, развернулся. Свободно. Можно рубить, можно стрелять, можно бежать. Воротник поднял — закрыл шею до затылка, подбородок. Тепло и глухо, как в крепости…

Весьма привлекательно.

Я вышел из-за ширмы.

Сабуров оглядел меня, склонил голову набок и нахмурился.

— Хорошо, — сказал он. — Но чего-то не хватает.

— Шляпы, конечно же, — Прохор Ильич уже стоял рядом с коробкой. — Вот, извольте, последний писк моды. В Петербурге, говорят, сейчас такие носят. Ну а я немного переделал на свой лад.

Он раскрыл коробку и протянул мне шляпу. Кожаная, тёмная, с широкими полями, чуть загнутыми по бокам, и тульей, перехваченной плетёным ремешком. Лёгкая, жёсткая — не свалится на скаку и от дождя прикроет.

— Называется шляпа-боливар, — пояснил Прохор Ильич. — Я поля чуть шире сделал и ремешок добавил, чтобы ветром не сдуло. Кожа, как и на плаще, пропитана водоотталкивающим маслом.

Я надел шляпу. Та села плотно, не ёрзая, и поля бросили тень на лицо.

Сабуров хлопнул в ладоши.

— Вот! Вот теперь то, что доктор прописал!

Прохор Ильич молча указал на зеркало у стены. Я повернулся к нему — и замер.

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я не сразу узнал. Кожаный плащ до колен, высокий воротник, широкополая шляпа… Отросшая за последние недели щетина, которую я так и не удосужился сбрить, загорелая, обветренная кожа — не петербургская белизна, а деревенский загар, честный, от солнца и ветра.

И глаза — усталые, настороженные, с прищуром. Глаза человека, который привык оглядываться по сторонам и держать руку на оружии.

Из зеркала на меня смотрел не ссыльный столичный щёголь, не мальчишка-кадет, не карточный игрок и повеса… На меня смотрел матёрый, отпетый головорез, которого лучше не злить и которому на пути лучше не попадаться.

— Да, отлично, — кивнул Прохор Ильич, встав за моим плечом. — Добавим перчатки с крагами, чтобы запястья прикрыть. И шейный платок — от пыли, от ветра, а при нужде и лицо закрыть можно. И вылитый охотник на мертвяков!

Я посмотрел мастера, на Сабурова, снова покосился на своё отражение и кивнул. Тратиться не хотелось. Но нужно было признать — одежда была не просто хорошей, она была правильной. Для того, чем я планировал заниматься, эти вещи были гораздо удобнее сюртука да жилета.

— Беру, — сказал я.

— Вот и отлично! — Сабуров расплылся в улыбке. — Давай, расплачивайся — и пошли. Нас уже ждут.

— Ждут? Где? Кто?

— Как где? — Сабуров посмотрел на меня с таким изумлением, будто я спросил, где восходит солнце. — В «Трёх Щуках», конечно! А кто — тоже ясное дело. Кружки, стаканы, штофы… Мяско свежее только с огня… — Сабуров мечтательно закатил глаза. — Да и раки, небось, уже заждались. Надо же обмыть твои приобретения!

— Сабуров, побойся бога! Мне ещё закупиться надо! Припасы сделать! Я ж не прогулки ради приехал!

— Не занимайся ерундой, — Сабуров отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи. — Будет ещё барин по городу мотаться, закупая всякое, как приказчик какой-то. Позорище! Отправим моего денщика, он все лавки знает, всё купит и ничего не забудет. А сами — кутить!

Я в очередной раз вздохнул и махнул рукой. Я ведь уже говорил, что спорить с Сабуровым бесполезно? Особенно когда дело касается выпивки.

Это как спорить с дождём. Можно не любить, можно ругаться, но, в конце концов, промокнешь.

Да и в конце концов… Дела уже сделаны, а когда мне отдохнуть ещё доведётся — одному богу известно. Я вздохнул и понуро кивнул.

Кутить — значит кутить.

Главное, чтоб не пожалеть о своём решении наутро. А с Сабуровым это очень даже возможно.

Глава 15

Проснулся я с твёрдым намерением убить Сабурова.

Не сразу, конечно. Сначала — встать. Потом — понять, где я нахожусь. Потом — вспомнить, почему потолок качается, почему во рту такой вкус, будто в нём ночевал кавалерийский полк, и почему правый кулак распух и болит при каждом шевелении пальцев.