Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 11

Почему-то от мыслей, что церковники могли пожаловать за Настасьей, кровь у меня похолодела сильнее, чем когда я гадал о собственной судьбе.

Так, ладно. Семь бед — один ответ. Пока сам не пообщаюсь, не узнаю. А от того, что я тут в избе сижу, быстрее ничего не выяснится.

Я поднялся, поправил саблю, одёрнул сюртук и двинулся к двери. Сабуров, до сих пор державший в руке надкушенный огурец, обернулся:

— Ты куда?

— Сейчас вернусь. Ещё гости пожаловали, встретить надо.

Сабуров хотел что-то спросить, но я уже вышел. Щукин проводил меня взглядом, но промолчал — кажется, исправник уже вообще не очень понимал, что вокруг происходит. Свекольная, что легла поверх сабуровской водки, дело своё делала…

На улице было темно и тихо. Я шёл к воротам и лихорадочно размышлял, как мне выкручиваться из сложившейся ситуации.

Настасья наказывала поискать в «Некронике» способы спрятать дар — но я, конечно же, этого по сию пору не сделал. Некогда было, не до того. И вот теперь за воротами стояли церковники, а я понятия не имел, как спрятать то, что, по словам Настасьи, смердело за версту.

Вся надежда была на оберег. Кожаный шнурок с узлами висел на шее под рубахой, Настасья сказала — поможет. Но насколько? Я не удивлюсь, если церковники чуют такие вещи не хуже самой Настасьи.

Стоп. А что, если…

Я вспомнил, как прятался от мертвяков посреди орды, когда пробивался к водителю, как прикрывал свой костёр невидимой ладонью, приглушая огонь, чтобы нечисть не чуяла. Тогда это сработало — мертвяки теряли ко мне интерес и брели мимо. Но тогда я скрывал себя от мёртвых. Сейчас же нужно скрыться от живых.

А вдруг получится так же?

Я закрыл глаза и потянулся внутрь. К собственному огню, к тому, что «Некроника» называла «огарочком», а Настасья — «тёмным даром, который за версту смердит».

Правда, у меня был не «огарочек». У меня было пламя. Ровное, сильное, чёрное — чернее ночного неба. И от этого пламени во все стороны сыпались искры — тоже чёрные, мелкие, злые, как рой мошкары над болотом.

Чёрт. Настасья не преувеличивала. С таким костром можно было не прятаться вовсе — любой, кто хоть немного чувствует подобное, засечёт меня за версту.

Ну, будем надеяться, пока что этого не произошло.

Я мысленно накрыл пламя ладонями, как накрывают свечу, чтобы её не задуло ветром, и попробовал пригасить пламя. По телу пробежала дрожь, горячая, неприятная… В висках загудело, а к горлу подкатила тошнота. Пламя дёрнулось, затрепетало под моими ладонями — и стало чуть меньше.

Мало. Мало, чёрт побери!

Я стиснул зубы и надавил сильнее. Пламя зашипело, заплевалось искрами, как мокрое полено в печи, — сопротивлялось, не хотело гаснуть, отталкивало мои руки. По лбу потёк холодный, противный пот, перед глазами поплыло…

Ещё, ещё немного. Давай!

Я сжал фитилёк — основу пламени, сжал изо всех сил, пламя пыхнуло в последний раз — злобно, протестующе — и погасло…

Не до конца. Съёжилось, стянулось в крохотный, едва тлеющий огарочек, тусклый, как умирающий уголёк в прогоревшей печи. Меньше, чем у мертвяков — у тех хоть что-то мерцало, а тут еле-еле, на самом пороге восприятия. Но я знал — раздуть его обратно особых усилий не потребует.

Что ж, надеюсь, этого будет достаточно.

Я выпрямился, отдышался, вытер лоб рукавом и понял, что семенивший рядом Ерофеич уже третий раз у меня что-то переспрашивал.

— Прости, Ерофеич, задумался, — проговорил я, удивившись тому, насколько сел у меня голос. Что говоришь-то?

— Говорю, водка-то кончилась, барин! Вся, до капельки! Вина у нас отродясь не водилось, так что ж теперь, святого отца самогонкой потчевать, что ли?

— Уймись, Ерофеич, — оборвал его я. — Церковник же! Может, ему и пить не положено…

— Ой, барин, — Ерофеич посмотрел на меня с жалостью, как на человека, который верит, что козы летают. — А то мы церковников не знаем! Был у нас один, Никодимом кликали. Так из трактира не вылезал, покуда тот не сгорел к бесовской матери от молнии, во время грозы. Вот тогда-то я в бога и уверовал, — он перекрестился для убедительности.

Откуда-то со стороны ближайшей избы послышалось недовольное ворчание. Я повернул голову и увидел полупрозрачную фигуру отца Никодима, которая пряталась за углом и, судя по выражению лица, была глубоко возмущена услышанным. Впрочем, призрак быстро спрятался обратно, едва я на него глянул, — видимо, выходить на люди при Ерофеиче стеснялся.

Я закатил глаза. Мало мне живого попа, так ещё и призрачный нарисовался. На коллег, что ли, вылез посмотреть? Ещё не хватало, чтоб он на глаза церковникам попался… Эх, не было печали…

В полном смятении духа я дошёл до ворот и остановился в недоумении.

Когда Ерофеич сказал «церковники», я ожидал увидеть целый разъезд. Церковную комиссию, инквизицию, или как там у них это называется. Дюжих статных мужиков при оружии, в чёрных рясах, с крестами и цепями, готовых хоть сейчас схватить еретика за шиворот и отволочь на костёр. И готовился я именно к такому.

А вместо всего этого у коновязи стояла низкорослая каурая кобылка с мохнатой гривой и короткими ножками, а с неё, кряхтя и сопя, слезал маленький толстый человечек в мятой рясе. Слезал долго и мучительно, потому что ноги его не доставали до земли, а стремена были привязаны бечёвкой и болтались, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас просто свалится на брюхо, — но нет, удержался, соскочил, пошатнулся и поправил скуфейку, съехавшую на глаза.

Ерофеич рядом со мной таращился на попа так, будто привидение увидел. Впрочем, мимо привидения он сейчас и прошёл — но то было привычное привидение.

— Во, — сказал Ерофеич шёпотом. — Помяни только — и на тебе. Уж не родственник ли это нашего Никодима?

Из-за избы донеслось негодующее бормотание. Никодиму, судя по всему, предположение о родстве категорически не понравилось.

Поп тем временем отряхнулся, поправил рясу, перекинул через плечо дорожную суму и посмотрел на меня. Лицо у него было круглое, розовое, с ямочками на щеках и маленькими живыми глазками, которые поблёскивали в сумерках, как у мышки. На вид — лет пятьдесят, может, чуть больше. Окладистая борода придавала ему вид лихой, хитроватый и вполне безобидный. Я даже невольно расслабился.

— Доброго вечера, отче! — поздоровался я. — Дубравин Александр Алексеевич, к вашим услугам. Чем обязаны?

— И тебе вечера доброго, дитя моё, — поп улыбнулся, и ямочки на щеках стали глубже. — Отец Евстахий. Чем обязаны, спрашиваешь? Да, по совести, давно к вам заехать следовало, а тут и оказия случилась. Правда, оказия без меня уехала, пришлось самому добираться.

— Какая оказия, отче? — я не очень понял, о чём сейчас говорил батюшка.

— Да говорят, вы тут нашествие орды отбили, — отец Евстахий потрепал кобылку по холке, и та благодарно ткнулась ему мордой в плечо. — Церкви такие события весьма интересны, потому как редки и загадочны. Я собирался с исправником к вам ехать, а он, спаси боже его душу грешную, меня не дождался. Рванул так, что только пыль столбом. Пришлось вот нам с Сивкой самим добираться.

— Самим? — я посмотрел на него внимательнее. — То есть вообще без сопровождения? Как же это вы, отче, по темноте да по дорогам замертвяченным?

— Да с божьей помощью, сын мой, — отец Евстахий перекрестился и снова улыбнулся. — С божьей помощью. Отец наш небесный ведь хранит сирых да убогих, а уж в дороге за ними вдвойне приглядывает…

Я хмыкнул. Двадцать вёрст верхом, один, почти ночью, да по дорогам, на которых мертвяки бродят, как тараканы на кухне. И на лошадёнке, которая выглядит так, будто ленивая рысь — верх её способностей… Кажется, и правда сам господь попа хранил — иначе я решительно отказывался понимать, как он до нас доехал.

— Ну, хвала господу, что без приключений добрались, — вступил в разговор Ерофеич, не преминув поклониться. — Позвольте вас в избу пригласить, отче. Проголодались, небось, с дороги? Закусочку соорудим, а там и банька поспеет…