Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 10

— Да ты ещё куда! — Щукин отвесил писарю подзатыльник, от которого тот встрепенулся, захлопал глазами, непонимающе огляделся — и снова стал засыпать.

Сабуров, набрав полную грудь воздуха, вновь открыл рот.

Спор покатился дальше, и я понял, что конца этому в ближайший час не предвидится. Потянувшись, я встал, размялся и вышел в сени. Хотелось проветриться и подышать воздухом, который хоть и пованивал мертвечиной от леса, но всё-таки был свежее, чем в избе, где трое мужиков уже битый час орали друг на друга, запивая ор водкой.

Но едва выйдя на крыльцо, я услышал яростное шипение.

Марфа, загнав Ерофеича в угол между бочкой и стеной, наступала на него, как полк на редут.

— Сначала вдвоём пьянствовали! — шипела она, упираясь кулаками в бока. — Потом третий появился! А нынче и вовсе четвёртого притащил! Вы чего тут за вертеп устроили, ироды?

— Дак это ж всё исключительно для дела, Марфушка! — Ерофеич прижался к стене, невольно прикрываясь локтями. — Барин наш с большими людьми дела ведёт! Из самого Порхову! А с ними иначе нельзя, ты ж пойми! Надо водочкой размягчить, банькой отогреть, штоб они размякли, значицца! А тогда и дела решать! Это ж всё для общего блага, Марфушка!

— Знаю я твоё общее благо! — Марфа схватила стоявший у стены ухват. — Каждый день с красным носом ходишь, каждый день повод находится!

— Так для всеобщей пользы ведь, голубушка! — не сдавался Ерофеич.

Ну и жук! Нашёл, чем своё пьянство оправдывать, значит! Ишь, делец! Ну, я ему ещё припомню, как мной прикрываться…

— Решит барин вопросы — и заживём, как раньше, а может, и того лучше! — не сдавался Ерофеич. — Ты ж видишь, насколько деревня ожила!

— Ну пусть бы он и решал свои вопросы в барском доме, — не сдавалась Марфа. — А не в избе нашей!

— Да как же он там вопросы решать будет? — всплеснул руками Ерофеич. — И баня там покосилась, и крыша прохудилась — сколько лет там печь уже не топили? Да ещё и полный дом баб да дитятей, какие уж там разговоры серьёзные? И, вообще, глупая ты баба, — тут Ерофеич приосанился и задрал бородёнку, — я ж тут, ващета, первый после барина, если ты забыла! Почти как после бога! Кому, как не мне, гостей принимать? Так что ты, женщина, умолкни и делай, что тебе говорят!

— Ах, баба? Глупая? — прошипела Марфа. — Уж я тебя… Щас я тебе покажу и первого, и главного!

С грохотом покатилось перевёрнутое ведро, что-то стукнуло, шмякнуло, и голос Ерофеича, взвился до фальцета:

— Да ты чего, Марфушка⁈ Да зачем ухватом-то⁈ Я ж как есть говорю, всё для дела!..

Я усмехнулся и вернулся в избу. Кажется, припоминать ему уже ничего и не нужно. Марфа и без меня справится.

В избе, между тем, Сабуров и Щукин продолжали спорить. К этому моменту они успели уже пройти все стадии переговоров — от взаимных обвинений через угрозы и торговлю до ультиматумов и обратно.

Щукин кричал, что полторы тысячи серебром — сумма, которую ему вовек не найти и губернатору не обосновать, Сабуров отвечал, что его ватага рисковала жизнями, и если исправник не заплатит по-честному, то в следующий раз пусть сам берёт саблю и едет бить мертвяков. Тот рубил воздух ладонью и орал, что вот и пойдёт! Всё лучше, чем грабителям всяким платить!

— Грабителям? Это я грабитель? — раненым медведем взревел Сабуров. — Ты ущерб посчитай! Сколько было бы, кабы орда пожрала ещё несколько поместий и к тебе под стены заявилась?

— Да уж явно меньше того, что ты с меня содрать хочешь! Ты на меня, Сабуров, страху не нагоняй! А то я вспомню, что у тебя бумага о назначении Дубравина в ватагу свежими чернилами написана да моей печатью ещё не заверена! А я ведь могу и не заверять! У меня ещё там беженцев с окрестных деревень сидит без счёта, мне ещё и их кормить! Толку с них нуль, а жрут, как кони!

Я навострил уши. Так, а вот это интересно…

— Беженцы, говорите? — переспросил я, усаживаясь обратно за стол.

— Да, — буркнул Щукин, утирая лоб платком. — Как орда появилась — так и идут уже две недели со всех сторон. А бюджет у меня под них не заложен. Чёрт знает, что с ними делать. Пока их выморочными признают, пока придумают, куда девать — они мне весь Порхов объедят…

Я внимательно посмотрел на Щукина, усмехнулся и предложил:

— А давайте я у вас их заберу?

Щукин уставился на меня с непонимающим видом.

— Прошу пардону, Александр Васильевич?

— Людей, говорю, лишних у вас заберу. В счёт части оплаты за орду. Вам — расходов меньше, да и денег меньше искать. А мне — рабочие руки, которых у меня после этой ночи ещё поубавилось. И все довольны. Что скажете, Антон Владимирович?

Щукин крепко задумался. Сабуров молчал и сверлил меня недобрым взглядом. Он явно не понимал, что я задумал.

Для меня же всё было ясно, как день. На ту сумму, что мы хотели, исправника нам не прогнуть. Соглашаться же на его условия — это и правда себя не уважать. Значит, нужно сделать так, чтобы хорошо и удобно было всем. Отдав в счёт моей доли крестьян, исправник избавится от лишних ртов и заплатит за орду поистине смехотворную сумму, за что его, небось, ещё и премируют.

Денег, конечно, хотелось. Ох, как хотелось! Но люди мне сейчас были важнее. Деньги можно заработать, а вот людей посреди мертвяцкого мора взять неоткуда.

Окончательно мы сторговались к тому моменту, когда сабуровская водка кончилась и пошли в ход ерофеичевы запасы, извлечённые старостой из таких закромов, о существовании которых, подозреваю, даже Марфа не догадывалась.

В итоге исправник согласился платить по серебряному рублю за каждую голову, без учёта откормленных и изменённых, но часть суммы отдавал крестьянами, которые вполне официально закрепляются за Малым Днищем и помещиком Александром Алексеевичем Дубравиным.

Под шумок я собирался легализовать и беженцев с Михайлова Погоста, но сейчас об этом исправнику говорить не стал. А то от моей наглости его удар хватит, и всё заново с преемником начинай. А мертвяки к тому моменту уже и сгнить успеют.

На том и порешили. Ударили по рукам, выпили за успех, и, наконец, расслабились. На столе возникла новая еда — Марфа, видимо, смирившись с неизбежным, расстаралась, и к груздям прибавились щи, каша с салом и пирог с капустой.

Пошли шутки, послышался смех, исправник рассказывал про какого-то порховского купца, заложившего дом за долги и спустившего все деньги на бабу, которая, якобы благородных кровей была, а оказалась обыкновенной мошенницей, вильнула хвостом — и только её и видели.

Сабуров хохотал и хлопал Щукина по плечу, и не верилось, что ещё минуту назад эти двое готовы были друг друга удавить.

Писарь спал. Уже даже не всхрапывая — тихо и мирно, уронив голову на тетрадь с подсчётами. Я опрокинул в себя очередную чарку, закусил и почувствовал себя, наконец, полностью удовлетворённым.

И в этот момент в избу вошёл Ерофеич. Я и не заметил, как он ускользнул на улицу, а сейчас он стоял на пороге с таким лицом, что я сразу понял: что-то случилось.

Чёрт подери, смогу я когда-нибудь по-человечески отдохнуть, или это часть моего родового проклятия?

— Ерофеич, — сказал я, опустив чарку на стол. — Чего там?

— Барин, — проговорил он тихо, но тишина эта звучала как-то особенно зловеще. — Там это… Церковники приехали.

Глава 6

Церковники.

Слово ударило, как пощёчина, и весь хмель выветрился мгновенно. Я сидел за столом с чаркой в руке, и смотрел на Ерофеича, а в голове с лихорадочной скоростью крутились варианты один хуже другого.

Церковники. Откуда? Зачем? Кто-то что-то прознал? Крестьянская молва об удачливом барине дошла до чьих-то ушей и показалась подозрительной? Или это обычные меры — после нашествия орды церковь всегда присылает своих людей, проверить, не завелось ли в деревне чего-нибудь богопротивного?

Мор-то, по церковной версии, — дело рук некромантов, и каждое крупное нашествие нежити для них — повод пошарить по округе…

А может, это и вовсе по Настасьину душу? Проболтался кто-то о травнице, что умеет мертвяцкую порчу выводить… Тут и так за знахарство плетьми угощают, а за ведовство и вовсе на костёр отправить могут, а если ещё и о порче прознают… Церковный суд не разбирает, лечишь ты или калечишь, а горят все одинаково.