Красный код. Том 2 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 22

Награда: новый навык, доступ к воздушной доставке групп, внимание командования округа. Особое условие: успешное применение на манёврах открывает скрытую ветку.

Риск: высокий. Травматизм личного состава. Отказ по ведомственной линии. Внимание особого отдела к нештатной активности взвода.

Принимаете?

Я как-то по-детски был уверен, что это всё будет потом, ближе к сороковым годам. Что десант — это Вязьма, Днепр, кино с бравыми парнями в шлемофонах. А оно, оказывается, уже есть, и не в проекте, а в двух часах езды, и в мае будет прыгать в поле, где я со своим взводом буду изображать синих.

И тут же, поверх этого, легла вторая мысль — та, ради которой, наверное, всё и было.

Случись война, как мой взвод попадёт за передний край?

В теории понятно. Как ходят все: ночью, пешком, ползком, через речку, через боевое охранение, через посты, через минные поля. Двенадцать человек с грузом на себе, десять километров по чужой земле с половиной шансов не дойти. А если дойдёшь — обратно тем же порядком, только уже с погоней на хвосте и ранеными на спине.

А можно иначе. Можно подняться в самолёт, лететь час и оказаться сразу там, где нужно. За полсотни километров до цели, в спокойном темпе их пройти. Это не «зайти за ленточку», обдирая пузо о колючую проволоку, а комфортно и почти безопасно прибыть.

Мой взвод должен прыгать. Обязан!

Мысль была настолько простой, что я даже удивился, почему она пришла только сейчас.

Значит, так. Договориться с авиаторами. Через Олейникова, который как раз наладил связи. Или через Гуляева. Пусть только сначала отойдет после бегства жены.

Осенняя проверка. Майские манёвры. Обучение прыжкам. Всё это укладывалось в одну цепочку так плотно, будто кто-то сложил её за меня заранее.

Принимаю!

— … и вот сидит он, значит, с удочкой, — гнул своё Колыванов, выкручивая баранку на колдобине, — а по-над берегом идёт дивчина. С коромыслом. Ну и Гришка наш, ясное дело, головой за ней — туды, сюды… А в это самое время у него на крючке сазан. Такий сазан, товарищ командир, шо я вам як на духу: в нём було полпуда. Я сам потом на весах бачив — тильки не у Гришки бачив, а у Мыколы, шо його выудил ниже по течению через полчаса. Бо Гришка удочку-то упустив. Совсем упустив, разом з сазаном, вона у него по воде — фьють!

— И что Гришка?

— А Гришка через год на той дивчине женився. — Колыванов сделал паузу, как настоящий артист. — И теперь сидит и думае: то ли ему сазана жалко, то ли, наоборот, спасибо тому сазану сказать. Бо якшо б не сазан — вин бы за дивкой не побиг, а сидел бы себе, дурень дурнем, з рыбой. Я ему кажу: Гриша, ты ж не рыбу ловишь, ты ж судьбу ловишь! А вин мне: Петро, я б лучше рыбу. Ото ж и вся у него философия.

Он захохотал, страшно довольный собой, и посигналил телеге, которая стояла и никуда не ехала, перегородив дорогу.

— Правда же, товарищ командир? Никогда не угадаешь, шо тянешь.

— Чистая правда, — сказал я, наблюдая, как селянин хлещет лошадь и та вытягивает повозку из грязи. — Не угадаешь.

Вот именно так все и есть, Петро. Тянешь одно, вытягиваешь другое. Я тут тяну договор с французами, а вытяну, чего доброго, договор с немцами — на четыре года раньше срока.

Впереди, за поворотом, в мутной весенней дымке показались первые окраинные хаты пригорода Одессы, и запахло — далёким, солёным, огромным.

Море.

* * *

Штаб дивизии встретил меня знакомой лестницей и незнакомой суетой: в вестибюле висел свежий кумач, у стены стоял стол с графином, и двое бойцов таскали откуда-то стулья.

Я поднялся на второй этаж, к комнате двенадцать. Гуляев был у себя — сидел над бумагами, в той же сгробленной позе, в какой я его застал в первый раз, только теперь я знал про него то, чего не знал тогда.

— Ковалёв? Ты чего тут?

Матвей Кузьмич мрачно на меня посмотрел.

— В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться, раз уж в городе.

— Доложиться. — Он грустно усмехнулся в усы, не поднимая головы. — В увольнении он. Ладно, докладывай. Скольких девок сегодня обрюхатишь?

Резко…

— Пока с одной сговорился, но…

— Смотри у меня! — Гуляев погрозил пальцем — Ежели прибежит ко мне подружка твоя, залетевшая, прикрывать не будем. Либо жениться, либо…

— Что?

— Вычистим из рядов. Сейчас сам знаешь, какие времена! Персональное дело комсомольца Ковалева и привет. Моральных разложенцев нам тут не нужно.

Мнда… Душевного разговора не получилось.

Я коротко доложил: прицелы получены, ставятся, автоматы отгружены, взвод на укрепрайоне, занятия идут по плану. Гуляев молча слушал, кивал.

— Добро, — сказал он наконец. — Иди гуляй и помни, что я сказал тебе.

И тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Все-таки посочувствовал:

— Матвей Кузьмич. Вы это… держитесь!

Он поднял голову. Медленно.

— Это ты к чему?

— Ни к чему. — Я смотрел ему в глаза. — Просто так. Хорошо, что вы у нас. Прямо как отец для взвода!

Пару секунд он молчал. Потом отвернулся к окну и буркнул:

— Иди уже. Болтуны в полку завелись, я знаю. Иди-иди.

Но я успел заметить, как у него дёрнулась щека.

В коридоре меня и перехватили.

— Товарищ командир! Одну минуту.

Он вырос будто из стены — невысокий, ладный, черноволосый, с такими густыми бровями, что они казались наклеенными. Лет тридцати. Гимнастёрка выглажена до бритвенной остроты, в руках синяя папка, взгляд быстрый, оценивающий, цепкий.

Ставриди Константин Дмитриевич. Помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Уровень 14.

— Ставриди, из политотдела — представился он, протягивая руку. Говорил он чисто, только «р» выходило чуть раскатистее обычного. — Вы из какой части?

— Кировский полк. Командир взвода Ковалёв.

— Кировцы! — обрадовался он так, будто я сообщил ему что-то давно ожидаемое. — Отлично. Комсомолец?

— Комсомолец.

— На учёте где состоите?

— В полку, при первичной организации.

— Встали уже? — Ставриди заулыбался. — Просто замечательно — Пойдёмте со мной.

— Куда?

— На собрание. — Ставриди уже разворачивался, придерживая меня за локоть, как берут под руку человека, который может передумать. — У нас через десять минут начинается актив дивизии, приехали представители частей. Подпишете резолюцию от кировцев.

Я упёрся.

— Товарищ Ставриди, а я имею право? Я в увольнении и меня никто не уполномочивал ничего подписывать.

— Да не волнуйся ты так!. — чернявый перешел на «ты», посмотрел на меня с лёгким удивлением: чего непонятного? — Резолюция общая, единогласная. Нам для полноты и для солидности. У нас в списке участников по всем частям представители, а от Кировского полка никого. И что я в протокол напишу? Что кировцы не участвовали? Не поймут ни в округе, ни в политуправлении. Подпишешь — и всем хорошо.

— А о чём резолюция-то?

— Все уже согласовано, — торопил Ставриди. — Не переживай

И повёл меня по коридору.

Зал оказался бывшей аудиторией с рядами скамей и высокими окнами. Народу набилось человек пятьдесят: командиры, политруки, несколько женщин из вольнонаёмных, комсомольский актив из молодых. Почти все курили, стреляя друг у друга папиросы и спички. За столом президиума под кумачом сидели трое, посередине — тот самый начальник политотдела, что приезжал в полк с комдивом. Я был сразу опознан, даже удостоен улыбки и кивка.

— Пока полистай, — шепнул Ставриди. — Там на второй полосе.

Меня усадили в четвёртом ряду и сунули в руки свежую «Правду».

Собрание началось.

И вот тут я понял, куда попал.

Речь шла о решениях Седьмого съезда Советов. О том, что съезд постановил внести изменения в Конституцию Союза — в сторону дальнейшей демократизации избирательной системы. О переходе от многоступенчатых выборов к прямым. От открытого голосования — к тайному. Об уточнении социально-экономической основы, о равенстве прав всех трудящихся при выборах. О том, что образована комиссия и что первый этап её работы завершён, подкомиссии приступают к разработке разделов.