Красный код. Том 2 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 2

— Не стану! Обещаю, — Олейников хлопнул его по мягкому плечу, кряхтя поднялся. — Готовь свои иголки и клистиры к вечеру, зайду. А сейчас недосуг. Кстати, вот, познакомься, нового взводного прислали, из Москвы! Николай Ковалев.

— На маскировочный? — Соломон Маркович внимательно меня изучил — Молоденький какой… Где служил?

— Московская Пролетарская стрелковая дивизия — вспомнил я бумаги Ковалева — Был призван в 31-м. Срочная два года, потом остался сверхсрочником, а в конце 33-го меня отобрал Разведупр. Там прошел командирские курсы и получил спец. подготовку.

Я пожал плечами:

— Потом направили к вам.

— Ну, удачной службы — Соломон Маркович покачал головой — Красноармейцы во взводе непростые, есть залётчики.

— Справлюсь — брякнул я, комполка и врач посмотрели на меня скептически. И это было неприятно. Я то теперь без респауна, мне теперь надо очень осторожно, буквально на цыпочках.

* * *

Олейников уже мне в коридоре довел: — Хороший доктор. Ворчун, каких свет не видывал, а руки золотые. Половину полка уже пользовал, лечил. Мотай на ус, Ковалёв. Врача да каптерщика надо иметь в друзьях — и не пропадёшь.

Из санчасти комполка потащил меня в соседнее здание, длинное, приземистое, с большими окнами, и всю дорогу — шагов сто, не больше, но давались они ему тяжело — бубнил, размышляя вслух, и я понял, что праздник для него сейчас не радость, а сущая головная боль.

— Красной Армии семнадцать лет! — сипел он, придерживаясь за стену на ходу вроде как невзначай. — Другие годы — ну собрались, доклад, «ура-ура», постреляли в тире, по чарке и разошлись. А нынче… — Он остановился, перевёл дух. — Нынче все по-другому. Комиссар неделю сам не свой, слух прошёл, что из дивизии кто-то из начальства пожалует. То ли комдив, то ли от политотдела. Проверить, как полк живёт, как празднует, каков дух в свете обострения ситуации с троцкистами. А у меня спина, у меня взвод твой бесхозный, у меня в третьей роте два дурака подрались, на губе сидят… И самодеятельность эта. Концерт. — Он произнёс «концерт» с таким отвращением, будто это было ругательство. — Оскандалимся перед комдивом — весь год потом попрекать будут. Пошли, глянем, чего они там нарепетировали, черти.

Он толкнул дверь, и мы вошли в полковой клуб.

Внутри было просторно, гулко и пахло свежей краской, вперемешку с махоркой. Длинный зал со сколоченными в ряды скамьями, с обязательными портретами вождей по стенам — Ленин, Сталин, Ворошилов, — с кумачовыми лозунгами через всю стену: «Да здравствует непобедимая Красная Армия!» В торце — сцена, дощатая, с провисшим занавесом из чего-то тёмного, а на сцене как раз кипела репетиция, и, судя по лицам, все шло туго.

Гармонист сидел на табурете с краю, разложив меха на колене, и наигрывал вполсилы. В центре, приосанившись, стоял молодцеватый боец — чубатый, ладный, с той нагловатой уверенностью на лице, что бывает у полковых красавцев, которых знает и любит вся часть. А перед сценой, спиной к нам, распекал всю компанию, размахивая руками, худой командир с двумя кубарями и с папкой под мышкой — по всему, руководитель этого безобразия, из политработников.

— … Не так, не так, товарищ Загорулько! — втолковывал он запевале. — Ты не в шинке горилку пьёшь, ты выражаешь боевой дух! Грудь колесом, взгляд орлиный! А ты стоишь как… как жених на смотринах, ей-богу. Ещё раз. С «Распрягайте».

Гармонист вздохнул, растянул меха, и чубатый Загорулько, набрав в грудь воздуха, повёл — голосом и вправду славным, звонким, украинским:

— Роспрягайте, хлопци, коней…

Пел он хорошо. Только вот, ведя песню, он одновременно строил глазки кому-то в первых рядах — а там, я разглядел, пристроились те самые медсёстры из лазарета, старшая с Домникой, прибежавшие поглазеть, — и от этих его глазок весь «боевой дух» шёл насмарку, потому что физиономия у запевалы была не орлиная, а самая что ни на есть мартовская.

— Стоп! Стоп! — руководитель хлопнул папкой по колену. — Загорулько, ты кому поёшь? Ты Красной Армии поёшь, идее, а не… — он обернулся, увидел зрительниц, побагровел, — а не девицам! Товарищи медработники, попрошу не отвлекать личный состав от репетиции! Тут вам искусство, а не танцы! Вы зачем вообще сюда пришли?

— Посмотреть — ответила Домника, шепча что-то на ухо подружке

— На концерте, послезавтра посмотрите!

Подружка прыснула, обе засмеялись, ничуть не смутившись и не собираясь никуда уходить. Загорулько на сцене приосанился ещё пуще, довольный произведённым эффектом.

Олейников за моей спиной крякнул — не то смешок, не то стон.

— Видал? — тихо сказал он мне уголком рта. — Вот с этим я комдива встречать буду. Певец, понимаешь, глазами баб щупает, комиссар сейчас начнет беситься и матом ругаться. А ему нельзя!

— Почему? По здоровью? Давление?

— По должности.

Руководитель самодеятельности, тем временем обернувшийся на скрип двери и разглядевший наконец, кто вошёл, покачал головой, направился к нам.

Комиссар полка. Уровень 11. Роль: политработа, культпросвет, боевой дух.

— Товарищ командир полка! Идёт подготовка к торжественному концерту. Репетируем номера! — отрапортовал он, преданно поедая начальство глазами. — Будет хоровое исполнение, декламация, пляска, а в финале — живая пирамида и «Красная Армия всех сильней»!

— Пирамида, — мрачно повторил Олейников, покачал головой. Потом познакомил меня с комиссаром, который особого интереса к моей персоне не проявил. Его волновал концерт и начальство. Как и комполка.

— Смотри, товарищ Шевдко! Головой отвечаешь. — Он ещё раз обвёл тяжёлым взглядом сцену, запевалу, хихикающих медсестёр, вздохнул и повернулся к выходу. — Пойдем Ковалев, от греха. На это без слёз не взглянешь, а мне ещё плакать на построении.

Мы вышли обратно на солнце. За спиной гармонь снова растянула «Распрягайте, хлопци, коней», и звонкий голос Загорулько поплыл над плацем, догоняя нас, — а следом, я готов был поклясться, всё тот же переливчатый смех двух медсестёр.

Глава 2

На крыльце клуба Олейников остановился, полез было в карман галифе за куревом — но я его опередил. Скорее по привычке налаживать контакт, чем всерьёз, вытянул свою пачку Беломора, початую на узле связи.

— Угощайтесь, товарищ командир.

Он глянул на пачку, хмыкнул, вытянул папиросу. Прикурил от спички в горсти, жадно затянулся. Выпустил дым через нос, медленно, и вдруг скосил на меня глаз:

— А сам чего ж не куришь?

— Так я некурящий.

— Ну ты хитер! — Комполка покачал головой. — Папиросы таскаешь. Бойца угостить, дежурного подмазать, разговор завести, да? Только со мной эти штуки не пройдут — я, брат, на два метра под землёй вижу, кто с чем ко мне подошёл. В армии 17 лет!

Я мысленно чертыхнулся. Вот же глаз-алмаз. Действительно видит насквозь.

В углу зрения меж тем мягко всплыло, добивая настроение:

Получен дебафф: «Раскушен» (лёгкий).

Командир полка Олейников раскусил нехитрый манёвр с угощением. Первое впечатление подпорчено.

Снимается: делом, а не словом. Докажите, что стоите большего, чем ловко подсунутая пачка папирос.

— Учту, товарищ командир, — сказал я честно, и это ему, кажется, понравилось больше, чем если бы я стал отпираться.

Он вдруг замер с папиросой в зубах, будто что-то вспомнил, поднял палец. — О, чуть не забыл!

И, к моему удивлению, повернул обратно в клуб.

Внутри оказывается, был ещё один коридор — я его сперва и не приметил, — уходивший вбок от зала. Олейников, дымя на ходу, повёл меня туда. Первая дверь стояла открытой: пустой класс полковой школы. Ряды исцарапанных парт, чёрная доска с недотёртым мелом — какие-то схемы, стрелки, кружки́, — на стене плакат с разрезом винтовки Мосина, все части подписаны.