Наследница пророчества (ЛП) - Сбрана Анали - Страница 4

Опыт подсказывал ей, что они не из тех, кто оставляет чаевые при выезде. Хотя братья, или Три Кабана, как она прозвала их про себя, скорее всего, считали свои частые сальные предложения погреть ее постель ночью достаточными чаевыми.

Она скорее бросится через перила, чем позволит кому-то из них лечь в ее постель.

Одра вытерла лоб и в последний раз бесплодно провела по полу щеткой с жесткой щетиной, прежде чем с плеском бросить ее в ведро с мыльной водой. Сколько бы мыла она ни использовала и как бы яростно ни терла, пятно не исчезало. Теперь ей придется спускаться по ледяным утесам в гавань, чтобы купить на рынке ковер и прикрыть его. Если оставить пятно на виду, оно будет подтачивать ее решимость, а ее перфекционизм не позволит счесть комнату достаточно чистой для новых гостей.

Она откинула выбившуюся косу с лица и поднялась на ноги. Она позволила себе на мгновение собрать всю свою ярость и напомнить себе, что, хотя она, возможно, и не собирается сбрасывать их с балкона, она может получить хотя бы каплю удовлетворения от этого разговора. Затем она уверенно вышла из комнаты на балкон.

— Наконец-то решила присоединиться к нам пропустить по стаканчику? — спросил младший из Трех Кабанов, которого она мысленно окрестила Малышом Кабаном, не отрывая тупого взгляда от ее груди. Одра закатила глаза. У тощего юнца не хватало совести даже притвориться, что он уважает ее настолько, чтобы смотреть ей в глаза при разговоре.

— Как я уже говорила остальные пятнадцать раз, когда вы спрашивали — нет, ни за что на свете, — произнесла Одра голосом гораздо более спокойным, чем у нее было на душе.

— Зачем тогда выходить сюда? Раз не пить с нами, — поинтересовался старший, Большой Кабан, с ухмылкой, обнажающей пожелтевшие от табаку зубы. Он был лет на пятнадцать старше двадцатитрехлетней Одры. В отличие от своего младшего братца-тупицы, старший смотрел ей прямо в глаза, когда говорил, хотя ей бы хотелось, чтобы он этого не делал. Его взгляд был угрожающим, расчетливым и жестоким, в нем не было ни капли доброты или сострадания.

Одра хотела было выдать какое-нибудь едкое словечко. Вместо этого все, что она могла сделать, — это уставиться на пепел, забившийся в щеки между плитками мозаики на поверхности стола. Ее сердце сжималось от боли при виде того, как плохо обошлись с искусством ее матери. Она достала из кармана фартука тряпку и принялась вытирать. И если какая-то часть пепла при этом падала младшему на колени… Что ж, тут уж ничего не поделать. По крайней мере, теперь его взгляд был отведен от ее груди.

— Я принесла вам вот это, — прощебетала она, извлекая из среднего кармана фартука уродливый комок обожженной глины размером с ее ладонь. Ни красивое, ни искусно выполненное, это изделие было слеплено на скорую руку Эмайром, приемным младшим братцем Одры.

У Эмайра не было таланта к лепке, лишь сплошной энтузиазм, и это был его самый недавний подарок ей. Один из примерно семидесяти. Она хранила их все, расставляя этих зловещих существ, похожих на гоблинов, на разных поверхностях по всему трактиру в надежде, что их жуткие плоские глаза удержат гостей от наглого поведения. Самые безобидные штуковины из «творчества» Эмайра она развешивала в коридорах и жилом крыле, но вот эту… Ей пришлось подавить содрогание, когда он вручил ей эту вещь. Это был толстый диск, изогнутый в неглубокую чашу, на которой Эмайр вырезал улыбающееся лицо. По правде говоря, если взглянуть на нее прямо… Ну, Одра была почти уверена, что в детстве ей снился повторяющийся кошмар о демоне с точно таким же лицом.

Все трое братьев уставились на жуткое глиняное лицо-чашу, когда она подвинула его к центру стола.

— Раз вы слишком ленивы, чтобы стряхивать пепел за перила, — Одра бросила косой взгляд на край балкона, который находился в пределах досягаемости вытянутой руки каждого из этих переростков, — то ваш пепел будет отправляться сюда. — Она указала на глиняного монстра для наглядности, на случай, если они слишком тупы, чтобы сообразить, о чем речь. — Я выброшу содержимое, когда вы съедете завтра.

Одра почувствовала легкий укол вины, прежде чем вспомнила, что Эмайр обожает, когда его искусство приносит пользу. А эта вещица защитит часть трактира, который был первой любовью Эмайра.

Средний брат, ровесник Одры, чьи волоски в носу были настолько длинными, что сливались с его усами, фыркнул, прежде чем сделать глоток из бутылки виски, зажатой в руке с тонкими пальцами. Его глаза метались между старшим братом и ею. Одра подозревала, что Усатый Кабан, похоже, лишенный собственного мозга, ждал, как отреагирует главарь шайки.

Большой Кабан не спеша вытащил свежую сигару из потертого кожаного футляра, чиркнул спичкой о стол и закурил. Он глубоко затянулся, наполняя свою бочкообразную грудь дымом, прежде чем выдохнуть его прямо ей в лицо. Одре стоило огромных усилий не показать вида, даже не взмахнуть ресницами, когда едкий дым защипал глаза.

— Завтра? Мы оплатили еще три дня. И… — Он постучал по сигаре, намеренно минуя кошмарное глиняное лицо, так что пепел упал прямо на стол. Он опустился аккуратно на нарисованную лодочку, поразительную по своей детализации для столь крошечного рисунка, если бы кто-то удосужился заметить. — Мы не принимаем приказов от девок.

Туман задери их целиком, до чего же они раздражали.

— Как досадно, — заметила она. Тон ее, чем она гордилась, был сдержанным, хотя внутри все кипело от гнева, когда она выхватила свежезажженную сигару из его мясистых пальцев и швырнула ее за перила.

Большой Кабан моргал несколько секунд, словно до конца не понимая, что произошло, прежде чем гнев догнал его зрение. Он взревел, вскочив на ноги и перегнувшись через перила, чтобы проследить за падением своей драгоценной сигары, которая летела вниз с трехсотфутовой высоты, чтобы исчезнуть в бухте Соленой Лощины. Он повернулся к ней с яростью, выжженной на лице столь же отчетливо, как то упрямое пятно в седьмом номере. Если бы только она могла накинуть на него ковер и покончить с этим.

— Сука, — прошипел Большой Кабан, брызгая слюной. — Ты за это заплатишь.

— Вообще-то, платить будете вы. Из-за серьезного ущерба, нанесенного вашему номеру, сегодняшний вечер станет последним днем вашего пребывания у нас. Любой остаток средств, — произвела она, расправив плечи, — пойдет на возвращение номера в прежнее состояние.

Большой Кабан сжал кулаки и сделал угрожающий шаг к Одре. Учитывая крошечные размеры балкона, этого было вполне достаточно, чтобы он оказался прямо перед ее лицом — с горящим, зловонным дыханием и всем остальным. Это был не первый ее жаркий спор с постояльцем, но по телу все же пробежал неприятный холодок тревоги. Однако она не сдвинулась с места, совсем как учила ее мать на собственном примере.

— Девка, я же говорил тебе раньше, мы не принимаем…

— Я слышала, — произвела она. Ей больше всего на свете хотелось отступить назад, но она не смела уступать ни дюйма.

— Но знаешь, чьи приказы вы бы стали выполнять? — Она изогнула бровь, и на ее пухлых губах заиграла легкая улыбка. — По крайней мере, до тех пор, пока вам удавалось бы выживать в той выгребной яме, которую они называют тюрьмой? Береговой Стражи.

Жестокие, налитые кровью глаза старшего сузились, когда уголки рта Одры приподнялись в самодовольной ухмылке.

Усатый Кабан наконец заговорил. — Нам обещали, что трактир «Фернуэлл» — безопасная гавань… То есть владельцы «Фернуэлла» не станут предавать путешественников Страже.

Глаза Одры расширились, когда до нее дошло, почему средний брат до сих пор хранил молчание в ее присутствии: голос у него был таким же пискливым, как писк вылупившегося цыпленка, ищущего маму. Одра мысленно сменила прозвище Усатого Кабана на Пискуна Кабана.

— Джед, — продолжал Пискун Кабан, переведя взгляд на брата. — Она ведь не станет, правда?

— Замолчи, Джоко. У девки нет веских причин вызывать Стражу, и она это знает. — Рука Большого Кабана резко взметнулась вперед, его грязные пальцы крепко обхватили запястье Одры. — И даже если бы она позвала Стражу, мы все знаем, что они не станут карабкаться по всем этим проклятым ступенькам из-за такой мелочи, как пара постояльцев, устроивших беспорядок в дыре посреди болота.