Загадочная экспедиция. Что искали немцы в Антарктиде? - Васильченко Андрей Вячеславович - Страница 51

В итоге принято решение продолжать ждать. Наше долготерпение было вознаграждено. Уже днем ветер стал ослабевать, а потому мы можем без проблем провести на 44° южной широты нашу одиннадцатую станцию.

Это произошло 28 февраля. А 1 марта мы можем сразу же приступить к следующей «станции», которая расположена на 41° южной широты. С работой мы успеваем справиться. После этого — полный ход! Курс берется прямо на север. 2 марта на 39° южной широты мы совершаем последнюю «станционную остановку». Как только «неистовая Паула» извлекает из воды последний термометр, Барклей тут же забрасывает сети. Все хотят увидеть последний улов. И как раз в этот момент запутывается трос. Барклей ругается на чем свет стоит. «Как тут не нервничать, если наверху стоит руководитель экспедиции, постоянно поглядывая на часы!»

После того, как последняя рыбина извлечена из моря, собственно, и начинается наш путь домой! Улиг дает трехкратный гудок.

— Ту… Ту… Ту!

С другой стороны, для ученых этот гудок означает сигнал, что надо ускоренно завершать написание статей, которые будут почтой направлены из Кейптауна в Берлин. Теперь до самого Кейптауна их никто не решается отвлекать. Мне бы очень хотелось рассказать об этой работе, но в этом месте книги я всего лишь отмечу, что нами были реквизированы все имевшиеся на корабле пишущие машинки.

До поздней ночи из научных кают доносится их треск и стрекот. При этом лишь единицы могут печатать двумя пальцами, большинство же стучит по клавишам одним. В итоге приведение статьи в чистовой вид превращается в затруднительную задачу.

Интеллектуальной деятельностью заняты не только ученые и руководство экспедиции, но также инженеры, участники полетов, корабельные офицеры, операторы радиостанции, которые записывают данные. У нас на корабле имеется значительное количество новых инструментов, нам надлежит их испытать. Очень важно проверить методику их работы и пределы мощности на практике.

Ночи становятся заметно короче. Каждый день часы переставляются приблизительно на 30 минут. Кроме этого мы двигаемся в восточном направлении, то есть навстречу солнцу. Однако императорскому пингвину не удается перевести свои внутренние часы. Барклей не знает, чтобы еще предпринять. Птица совершенно отказывается принимать пищу. Блудау является врачом для людей, а потому кишечник и душа пингвина для него тайна за семью печатями. В данной ситуации приходится рассчитывать только на Барклея. Конечно, недостаток еды вызвал у пингвина болезнь. Сельдь, рольмопсы и все, что хоть сколько-нибудь походило на рыбу, было уже давно скормлено птицам. Сало тюленей весьма неплохо проскальзывало в клюв, но почти не переваривалось в желудке пингвинов. Едва ли птицы могли быть сытыми от этого. Вчера на ужин давали фрикадельки и котлеты по-немецки. Барклей сразу же схватил несколько штук и попытался ими набить клюв своих пациентов. Пингвины настолько привыкли к Барклею, что готовы есть все, что он дает. Они съедают даже котлеты. Сам же он питался пустой кашей. Если кусок котлеты был слишком большой, то даже разжевывал его, чтобы тот мог пройти в клюв пингвина. Самих пингвинов это нисколько не стесняло.

Но, несмотря на всю эту материнскую заботу, дела у одного пингвина шли совсем плохо. Барклей решается на крайние меры — он решил поставить пингвину клизму. Ему казалось, что это было единственным средством, способным спасти животное. Однако этот метод был забракован нами, и мы настаиваем на промывании желудка. Мы заливаем воду в клюв через воронку. Однако и это не помогает. Вскоре пингвин умер.

Глава 14

КЕЙПТАУН

Сегодня ночью пришлось вновь перевести часы на 80 минут вперед. Поскольку я хочу встать в 5 часов утра, чтобы увидеть наш заход в Кейптаун, то ночь становится чудовищно короткой. Приходится раньше начинать вечер. Повсюду царит торжественное настроение. Стол для пинг-понга превращен в гигантскую гладильную доску, на которой бесчисленные брюки обретают острые как бритва стрелки.

Дзинь… дзинь! Это звонит будильник. Пять часов утра… О горе мне, горе! Когда я выхожу на палубу, то на ней, за исключением вахтенных и заспанного кока, никого нет.

И где же Кейптаун? Он еще не появился. Поначалу виден только туман и ничего другого. Солнце с трудом поднимается в небо по своему крутому маршруту. Оно восходит почти вертикально. Оно появляется буквально из ниоткуда! Внезапно становится тепло, а туман рассеивается. Что там виднеется в синих небесах? Повернувшись направо, я вижу горные вершины… Африка!

На протяжении нескольких месяцев мы видели только воду и лед. Безумное количество льда и бесконечно огромное количество воды! Если мы видели горы, то они опять же были покрыты льдом. И лишь крутые утесы были выметены сильными ветрами до самих скал. Но сейчас я вижу классические горы — с заросшими зелеными склонами. Как долго мы не видели ни одного дерева!

Вскоре солнце окончательно взошло. Я вынужден скинуть кожаную куртку, которую носил прохладной ночью. Она мне нравится из-за множества карманов. Различные фотографические принадлежности приходится нести в руках. Я иду в штурманскую рубку.

С каждой минутой мне удается увидеть все больше и больше нового. Чтобы сделать фотографию, мне постоянно приходится прибегать к услугам экспонометра, так как освещенность постоянно увеличивается.

Точно перед нами находятся Столовые горы! Их верхушку словно ножом срезало! Над городом еще витает утренний туман. Но из него уже доносятся характерные городские звуки. Мимо нас снуют лодки. А вот подходит моторная лодка. Пристает. Лоцман.

«Швабия» потихонечку просыпается. Повсюду мелькают довольные лица, все радуются первому за многие месяцы вступлению на твердую землю. Среди нас ведь были и те, кто с момента отплытия из Гамбурга вообще ни разу не покидал борт корабля. Белоснежные воротнички и пестрые галстуки! Мы выглядим непривычно благородно и даже аристократично.

«Так, ребятишки, берем с собой шляпы, а иначе рискуем заработать солнечный удар», — предостерегает Блудау.

Чудесно! К шляпам еще бы и перчатки, и наша элегантность не знала бы пределов.

Корабельное командование еще накануне связалось через консульство с начальством порта. Лоцман выводит наш корабль на место, которое специально зарезервировано для нас на пирсе. Обычно здесь причаливают пароходы компании «Гамбург-Америка-Лайн». Рядом с нами стоит корабль «Претория». С 18 тысячами тонн водоизмещения он выглядит весьма представительно.

К нам на борт прибывают врач и таможенники. Наши самолеты тут же стали сенсацией. Для приветствия появились господа из немецкого дипломатического представительства. На нас толпой набросились газетчики. Они засыпают нас вопросами и постоянно щелкают фотокамерами. Чтобы избежать различных недоразумений, мы раздаем заранее отпечатанный на машинке пресс-релиз, в котором объясняется цель нашего путешествия. Как оказалось, на следующий день большинство местных газет предпочло дословно перепечатать именно этот текст. Второй сенсацией стали наши пингвины. Совершенно уморительно выглядела сценка, когда обитателей самого холодного континента окружила группа совершенно черных негритят. Но на самих пингвинов это представление не произвело никакого впечатления.

Мы решаем побродить по городу. Я раньше никогда не был в Африке, а потому здесь все для меня представляет огромный интерес. Впрочем, для географа это, наверное, недостаток.

Улицы живут своей пестрой для глаза и уха жизнью. Погода стоит очень жаркая, хотя, если судить по календарю, то сейчас должен быть прохладный осенний день. Афиши на тумбах написаны в основном на двух языках: на английском и на бурском. Буры и англичане! Уже одно это сочетание заставляет нас поближе познакомить читателя с историей Кейптауна.

Мыс на южной оконечности Африки, от которого, собственно, и произошло название Кейптаун, как известно, был открыт в 1497 году Васко да Гама, когда тот пытался морским путем достигнуть Индии. С тех пор через эти края прошли многие торговые связи. В 1648 году корабль «Гарлем», принадлежавший Голландской Ост-Индской торговой компании, в бухте столкнулся с утесами. Команде корабля удалось спастись. Матросы после кораблекрушения около года жили на мысе, пока не были забраны идущим обратно в Голландию торговым кораблем. На мысе, который нарекли мысом Доброй Надежды, были созданы продовольственные склады, построены бараки для 80 человек. Моряки выращивали овощи и вели меновую торговлю с туземцами. Со временем здесь возникла небольшая колония, которая преимущественно состояла из голландцев, немцев и нескольких гугенотов.