Человек из Субуры (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 21

— Другие мастера скоро детей в рабство продавать начнут, — хмыкнул Тит. — Дела плохи у людей. Говорят, душат их. Мы, Децима с Севером, Курций с новой печью, Захарий со своими сыновьями. Те, кто в Субуре, волком воет. Савва и Русций о встрече просят. Из долгов-то они выкупились, да только несладко им на свободе. Честь вернули себе, а доходы — нет. С воды на хлеб перебиваются.

— Пусть приходят, — сказал Марк. — Я встретиться готов. Ты пока новое клеймо закажи. Для пирогов.

— Так мы уже клеймим хлеб, — недоуменно посмотрел на сына Тит.

— Это другое, — сказал Марк. — Клеймо нужно большое и красивое. Чтобы люди знали, чей пирог едят.

— Ладно, — Тит пожал плечами. — Мне несложно. Что там с мальчишкой Примом?

— В церкви сидит, — отмахнулся Марк. — Суд скоро. Попрошу отца Филиппа, чтобы поручился за него. Думаю, поможет.

— Дай бог, дай бог… — перекрестился Тит.

Пекари пришли в тот же вечер, после заката. Одна женщина и пятеро умудренных жизнью мужей, не сговариваясь, смотрели на Марка. Они чего-то ждали, но юноша не спешил. Говорил о погоде, о новом папе и сватовстве сестры. Наконец, не выдержал Русций. Крепкий мужчина лет сорока, с натруженными руками, как и у всех здесь, откашлялся и сказал.

— Нам, Марк, вот что обсудить хотелось. Ты нас с Саввой у Захария выкупил. Не спорь, мы это от самого Захария и знаем. Он сволочь, конечно, но дураком его никто еще не называл. Мы тебе благодарны за это, но тут вот какое дело… Пока мы под Захарием были, поменялось многое. Мелкому пекарю в одиночку сейчас не выплыть. Так тесно стало, что ногу поставить некуда. Курций развернулся, который… прости, старина… больше с кувшином времени проводил, чем со своим тестом. Децима после смерти мужа еще больше печь стала… А про тебя с отцом мы и вовсе не говорим ничего. Таким, как мы, можно уже сейчас саваном обматываться и по Соляной дороге на кладбище идти. Нет для нас заработка, понимаешь? В коллегию хлеба сдаем, но это не заработок, а повинность. Дрова наши, работа наша, за аренду пекарни, опять же, плати… Мы живем с тех, кто рядом. А они у нас теперь куда меньше берут. В Субуре два десятка пекарен, и почти все такие же бедолаги, как мы.

— Что ты предлагаешь, Русций? — спросил Марк, который давно понял, к чему дело идет, но спешить не хотел.

— Societas, товарищество, — сказал пекарь. — Мы с Саввой предлагаем товарищество создать. Это законно, ни один писец не подкопается. Можем помогать друг другу. Заказы распределять, хлеба друг у друга занимать, когда с объемом промахнулся. Зерно вместе закупать можем. Объем-то на пять пекарен неплохой. Уже и цену хорошую получить сможем.

— Дрова вместе брать, — добавил Савва. — Работниками помогать…

— Что с печами у вас? — спросил Марк. — Если такие же, как раньше у Курция была, то товарищи из вас… Не обижайтесь, почтенные.

— Походят пока, — поморщился Савва. — Но печи старые, дымят и дров много жрут. Заработаем, переложим.

— Как ты считаешь, отец? — Марк посмотрел на Тита, и тот важно огладил полуседую бороду.

— Можно подумать, — сказал он, и все согласно кивнули. Поняли, что Марк простую вежливость проявил. Решил мнение отца выслушать.

— Все это хорошо, почтенные, — задумался Марк. — Но мало. Предлагаю дальше пойти. Общие закупки зерна, общий склад, общая мельница и замес теста. Утром намесили на всех, а потом ослы бочками развезли.

— С тестом не выйдет, — первым обдумал предложение Курций. — Общая мука — да, хорошо. Когда-нибудь накопим деньжат, устроим мельницу. А вот с тестом никак. Улицы шириной в шесть-восемь шагов. Народу много, телег много. Если застрял твой осел, то полдня потеряешь.

— Да, пока не получится, — поморщился Марк. — Но можем выпечкой обмениваться. Одни булочки с маком пекут, другие пироги, третьи лепешки. В корзине разнести можно. Субура не так уж велика.

— Да, это дело. Согласные мы, — кивнули пекари. — По рукам, что ли?

— По рукам, — протянул руку Марк и пожал натруженную ладонь (1).

Есть в Риме один потребитель хлеба, самый крупный из возможных. Он наведается к нему завтра. Как всегда, впрочем…

Марк стоял в церкви Пуденция и разглядывал мозаики над своей головой. Силен еще Рим, раз может такую красоту делать. Иисус, апостолы как живые прямо. Густой запах кипрского ладана настойчиво лез в нос. Он смешался с запахом молившегося неподалеку паломника, посетившего церковь прежде бани. Амбре получилось тяжеловатым для нежного обоняния пекаря, и Марк отошел на десяток шагов, не сводя глаз с мозаик апсиды. Они просто невероятны.

— Ты давно не появлялся, сын мой, — пресвитер Филипп подошел сзади.

— Благословите, святой отец, — поклонился Марк. — Да, дела семейные. Подмастерье к Захарию ушел, теперь сам у печи стою. У отца спина больная, не могу на него работу свалить.

— Отрадно слышать такое, — улыбнулся Филипп. — Ты хороший сын. Мне рассказали про Захария и его поступок. Не по-людски…

— Захарий — малая беда, святой отец, — повесил голову Марк. — Боюсь я, не простит нам префект беспорядков. Мы тут немало слуг Анициев и Симмахов до полусмерти отделали. Сами знаете, Субура за папу Бонифация стояла. Как бы не пожалеть нам об этом. Ко мне скоро экзакторы придут, Севера едва насмерть не запытали, а Прима могут и вовсе казнить. Просто для того, чтобы остальной черни неповадно было.

— Я могу с его святостью поговорить, — прищурился отец Филипп. — Но ведь я тебя хорошо знаю. У тебя уже готовое решение есть. О чем мне его попросить?

— Покровительства церкви прошу, — набрался смелости Марк. — Нас все равно великие семьи задушат. Не сейчас, так через год. Не через год, так через пять. Или экзакторы, или коллегия, а то и вовсе вигилы. Придут и скажут, что печь плохая, и от нее пожар приключиться может. И за все штраф, штраф, штраф…

— Продолжай, — кивнул Филипп, не меняясь в лице. Видимо, и сам все прекрасно понимает. Не первый год на свете живет.

— Прошу устроить отдельное хозяйство для выпечки хлеба, — Марк произнес те слова, над которыми размышлял несколько недель. — Диаконии много хлеба заказывают. Если сделать склад для зерна и большую мельницу, то церкви это куда дешевле обойдется, чем сейчас. Я слышал, сам архидьякон распределяет зерно по пекарням. А можно раздавать готовую муку хорошего помола. Мастера сами приедут и сами заберут. Так гораздо легче выход хлеба считать.

— Не знаю, нужна ли такая обуза церкви, — поморщился отец Филипп. — Да и много пекарей дохода лишится.

— Если я хоть что-то понимаю в своем деле, то немного, — невесело усмехнулся Марк. — Думаю, только приближенные к особе бывшего архидьякона церковный хлеб выпекали. Я гарантирую честный вес и честное качество. На каждом хлебе христограмма будет изображена. Чтобы люди, вкушая его, помнили о боге.

— Хм… — отец Филипп задумался. — Врать не буду. На хлеб в диакониях много нареканий было. Подворовывали на нем. Считали, раз несчастным он идет, так можно и ячменя в пшеницу подмешать. Поговорю со святейшим епископом. А ты сходи пока к отцу Евгению. Он с другими дьяконами поговорит. Я уверен, в Городе много пекарей, беглецов из Паннонии, Реции и обеих Германий. Подберем тебе помощника.

— Спасибо, святой отец, — обрадовался Марк.

— Не за что, — хмыкнул тот. — Для себя стараюсь. Ты мне тут нужен. Иди, сын мой, разберись с пожертвованиями. Без тебя каша какая-то в записях началась. Вот почему у меня ойкономоса нет! На востоке у каждого епископа такой человек есть. Вот бы и мне!

Ойкономос? — подумал Марк. Это эконом, что ли?

Пекаря и впрямь нашли быстро. Дьякон Евгений кинул клич по приходам, и Марку представили на выбор аж троих. Он показал найденных отцу, и тот, испытав их у печи, взял себе подмастерье. И глаз у него на хлеб наметан, и спина крепкая. Марк, пользуясь знаниями прошлой жизни, думал было сначала революцию устроить: песочные часы сделать. Но не стал. Дело это оказалось возможным, но в пекарском деле совершенно бесполезным.