Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 34

— Сноха Симоновны сказала, что бумаги из области пришли! С утра будут клеить, представляешь? Такое творится, Оль, такое творится…

Что именно творится, соседка не уточнила.

Разбудил меня грохот в дверь. Не звонок, а именно грохот, словно кто-то ломился всем телом. Пока я искал штаны, мать уже открыла, и из прихожей раскатилось на весь этаж:

— Теть Оль, здрасьте! А Ромка дома? Вывесили! Списки на школе, с семи утра висят! Там та-ако-о-ое!

Спотыкаясь, я рванул к двери. За порогом стоял потный, взмыленный и сияющий Витек. Ждать, пока я умоюсь, он отказался наотрез, так что бутерброд я дожевывал на лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Ты пойми, Гончар, — зачастил он по дороге, — там не просто баллы! Там в начале в самом верху стоит пятьсот! Первой строкой, сразу под гербом! Сеструха еще вчера шепнула, да я не поверил. Нарочно не читал… вру, читал, конечно, но ты сам глянь!

У школы было как на пожаре, только веселее. Толпа собралась огромная: выпускники, родители, бабки с бидонами, посторонние дядьки с портфелями и чумазая малышня с мороженым и сладкой ватой. Вся эта масса накатывала на школьные двери, где за стеклом, под фанерным козырьком, белели машинописные листы. Задние давили, передние упирались и читали вслух для общества.

Список занял несколько десятков листов. Ну, понятно, там были выпускники всего пусть и небольшого, но города, без фамилий и школ, одни коды с баллами по убыванию. Свой код Витек нашел с третьего захода и завис над ним.

— Вот он, — сказал он мне шепотом и постучал пальцем по стеклу. — Мой, родимый. Триста девяносто семь!

Я порадовался за него, а потом посмотрел выше.

Шапка над списками была одна на весь город: герб, номер исходящего и строка «В соответствии с антивербовочным регламентом персональные данные не разглашаются». А в самом верху, первой строкой, стояло:

«К-817426 — 500 (пятьсот) баллов».

Пятьсот напечатали прописью, в скобках. Второй строкой шло: «М-306195 — 486».

Вокруг этих двух строк все и кипело.

— Пять-сот! — по слогам прочитала тетка в цветастом платье. — Это что ж, ни единой ошибочки нигде?

— А что за ка-черточка-восемь чего-то там? — спросила какая-то девочка.

— Так это ж код, — важно объяснил дядька с портфелем. — Фамилий не пишут, регламент. Чтоб дите на корню не скупили всякие конторы.

— Да кто ж это⁈ — ахнули в толпе.

— Директор знает, — понизил голос дядька. — С него подписку взяли.

— Врут все, — отрезал дед с газетой под мышкой. — Пятьсот не бывает. Машинка счетная у них сломалась, вот и вся недолга.

— А комиссия из области зачем приезжала? — тут же напомнили деду. — По сломанным машинкам комиссии не ездят.

— Машинка не машинка, — не сдался дед, — а четыреста восемьдесят шесть тоже подозрительно.

— А с чего вообще взяли, что из третьей школы кто-то? — спросил кто-то из задних рядов. — В списке школа не написана, он на весь город один.

— А комиссия куда приезжала? — обернулся дядька с портфелем. — В третью. Полдня директора наизнанку выворачивали, это все знают. И сегодня его же с утра на машине в гороно повезли. За двойки, гражданин, на машинах не катают.

— За сочинение сотню сроду не ставили, — сказал знающий мужчина в соломенной шляпе. — Всегда найдется, к чему придраться. Чтобы столько получить, нужно быть Толстым или Достоевским, и то не факт.

— А тут, выходит, поставили, — вздохнула тетка в цветастом.

— Не поставили, а утвердили, — поправил обоих дядька с портфелем. — Порядок такой: двое проверяют порознь, сошлось — отдают третьему, и Госкомиссия потом заверяет отдельным протоколом. У меня зять в облоно бумаги возит, врать не станет.

Спор зашел в тупик, и две строки с зашифрованными именами за стеклом сделались для общества только загадочнее. Говорили и про премию, мол, управа за рекорд обещает три тысячи. Сумму произносили вполголоса, и я их понимал. По сути, годовой доход всей нашей семьи, и то в лучшие времена.

Список я изучал через чужие плечи. Меня оттерли, и женщина в белой панаме сказала с укором:

— Молодой человек, что вы тут толчетесь, вы же не выпускник.

— С чего вы взяли? — опешил я.

— Спокойный уж больно.

Я извинился и подвинулся. Рекордсмен, тоже мне — к своей строчке протолкаться не могу, еще и извиняюсь.

У края толпы стояла Кира Ясенева, которую все поздравляли с невероятным достижением, а она упорно отвечала:

— Поздравлять надо кого-то другого, мой результат ниже.

— Да ладно тебе скромничать, — говорили ей. — Ясенева, ты же лучшая ученица города, про тебя даже в газете писали!

Увидев меня, она нахмурилась и отвернулась. Вряд ли она меня подозревала, конечно, но связать рекорд с моим вызовом в область как-то сумела.

— Слышь, Гончар, — заговорил Витек, придвигаясь ко мне и понижая голос. — Ясеневу видал? К ней поздравлять подходят, а она каждому повторяет, что типа результат не мой, не поздравляйте. Соображаешь, что выходит? Значит, эти пятьсот набрала не она, а кто-то другой!

— Логично у тебя выходит, — согласился я. — Но, может, она просто скромничает?

— Да какое там скромничает! — чуть не подпрыгнул Витек. — Если не она, то кто, Гончар⁈ Выше нее в школе сроду никого не было! Директора с утра в гороно возили, на машине. Не просто так же? Наверное, узнавали все про Киру, что она там да как.

— Наверное.

Я зевнул. Мы поболтали еще, дождались Пашку, а потом я почувствовал, что пора бы мне чем-то позавтракать, и отправился домой.

Обратно я шел через центр и слушал город. Неделю назад он гудел вполголоса, а теперь в полную силу и с подробностями. У аптеки очередь обсуждала не лекарства. У парикмахерской мужичок, который еще вчера доказывал, что «в третьей всегда были одни хулиганы», теперь объяснял всем желающим, что третья школа — это старая закалка и традиции. И что сам он в нее чуть было не поступил. Трамвай прозвенел мимо, и даже из его открытых окон, честное слово, до меня долетело «рекорд».

Ну, чего еще ожидать от маленького городка? Или я просто недооцениваю важность события? Я не о своем рекорде, а об Испытании в целом. Может, оно действительно определяет всю дальнейшую судьбу каждого отдельно взятого выпускника, а потому так волнуются и переживают их близкие? Тогда да, ажиотаж понятен.

У подъезда меня, само собой, караулила тетя Катя и издали замахала:

— Ромка! Слыхал⁈ У вас в школе кто-то все сдал! Все до единого балла собрал! По телевизору вечером говорить будут!.. — Тут она спохватилась и оглядела меня с сочувствием: — А ты-то сам сколько набрал? А то у всех праздник, а про тебя и не спросил никто.

— Нормально набрал, теть Кать. На жизнь хватит.

— Ну и слава богу, — великодушно сказала соседка. — Не всем же грызть гранит науки, кому-то и работать надо.

Я согласился и пошел наверх.

Дома пахло борщом. Мать сегодня была «выходная», а потому с утра пораньше чистила картошку над миской, но не сидела, как обычно, а стояла. Очевидно, с такими новостями присесть ей было некогда.

— Ромка, это правда? — начала она с порога, даже не поинтересовавшись моим результатом. — Тетя Катя прибегала, чуть дверь не снесла. У вас в школе кто-то все пятьсот набрал! Вечером по телевизору говорить будут!

— Слышал, мам, — сказал я, разуваясь. — Я же как раз оттуда, от списков.

— А, ну да… — опомнилась мать и отложила нож. — А сам сколько набрал?

— Нормально набрал, — ответил я.

— Что это за ответ такой? Сколько, Ромка?

Ответ нужен был такой, чтобы не расстроить и не насторожить, так что число я взял у Витька.

— Триста девяносто семь, — выговорил я.

— Триста девяносто семь, — повторила она, присев на табуретку. — Ромка, да это же на девяносто один больше, чем на пробнике! Там триста шесть было, я тот листок с доски своими глазами читала.

— Триста шесть и было, — подтвердил я.

— Господи… — выдохнула она, прижала ладонь к щеке и засмеялась. Глаза у нее были совершенно мокрые. — Петь, ты слышишь?