Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 33

— Я создал стимул! — гордо сказал директор.

Берштейн записал и это.

Понять Семена Аркадьевича было можно, потому что спасал он разом свою премию, медаль и знамя, а заодно, так уж выходило по бумагам, и меня.

Столяров обвел взглядом директора, меня, круглолицего Гладышева с папкой брака, и я увидел, как он принимает решение.

В итоге протокол подписали все трое. Гладышев оставил росчерк первым и на меня при этом не посмотрел.

— Хорошо, — сказал Столяров, складывая очки в футляр. — Авторство всех пяти работ подтверждено. Оснований для пересмотра результата комиссия не находит. Проверка закрыта. Теперь слушайте внимательно, Роман Петрович. Материалы нашей проверки направляются в Новосибирск, в центральную комиссию Испытания. Там их рассмотрят и примут решение о допуске. Если допустят — первого августа вас вызовут на подтверждение результата вместе с остальными ребятами со всего Союза, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов. Повестка придет тем же порядком, через школу. Билеты и проживание, разумеется, будут предоставлены.

— Допустят! — встрял директор. — Как это не допустят?

— А с поступлением в вуз как? — спросил я. — Ждать августа?

— Ждать не нужно, — покачал головой Столяров, убирая футляр в карман. — Документы можете подавать в любой вуз страны. По действующему положению вас могут зачислить условно, до подтверждения. Подтвердите результат — зачисление станет окончательным.

Он протянул руку директору, потом мне:

— Все, не смею больше задерживать, оба свободны. Документы вам вернут в установленном порядке.

У двери директор пропустил меня вперед, и уже в спину, когда я перешагивал порог, Столяров сказал:

— Ром, я тебя поздравляю. Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области.

— Спасибо, — сказал я, обернувшись, после чего вышел и закрыл за собой дверь.

Внизу отец поднялся со скамьи нам навстречу.

— Закончили, Ром? — спросил он.

— Закончили, пап. Разобрались и отпустили.

— Ну. А я что говорил, — только и сказал отец.

Директор соскучился по слушателям и тут же, в вестибюле, начал заново про базу и про мотивацию.

— А главное, Петр, школа в Гончарова всегда верила!

Отец выслушал ровно до этого места.

— Верила, — негромко, без выражения повторил он. — А в общий зал кто его убирал, Семен Аркадьич? И извинение перед педсоветом кто ему готовил?

Директор открыл рот, закрыл, покосился на меня и занялся тем, что начал укладывать бумаги в папку ровнее, чем было.

На выходе дежурная забрала у меня пропуск, а директору строго сказала:

— А вам, мужчина, все равно завтра к десяти. Раз уж вызваны.

— Приду! — легко согласился Семен Аркадьевич. — Теперь-то чего ж не прийти.

Обратно мы ехали втроем на машине директора, который вызвался нас подвезти. Первый час он без остановки рассказывал отцу, как еще с пятого класса разглядел во мне это самое.

— Он же у вас, Петр, всегда был парень с головой! Я говорил Клавдии Петровне, мол, дайте срок Ромке, он себя еще покажет! Помню, на смотре строя и песни…

— На смотре он в третьем ряду стоял, — сказал отец. — Мы приходили.

— Вот! — ничуть не смутился директор. — В третьем! А почему? А потому что скромность! Скромность и база!

Отец кивал в нужных местах и думал о своем, а на середине дороги, развязав полевую сумку, пустил по кругу материны пирожки. Директор взял два и на некоторое время замолчал, азартно жуя.

— Хороши, — с уважением сказал он потом. — Передайте супруге, Петр: с такой базой в тылу мальчик и не мог не сдать.

Отец повернулся к окну, но я успел заметить, что он улыбается.

Ближе к дому отец задремал, привалившись к стеклу, а директор вполголоса заговорил со мной без своего обычного напора:

— Ты вот что, Ром… Ты, поди, думал тогда, в кабинете: что ж это Аркадьич даже не ахнул? Помнишь? Я тебе акт показываю, там пятьсот из пятисот, первый результат в истории, а я сижу, будто мне сочинение двоечника показали.

— Помню, — сказал я. — Но ничего такого не думал. Скорее всего, вы просто не поверили, что результат честный.

— Нет! — возмутился он. — Удивился я! Просто ахать — это что значит? Ахать — значит не верить. Мол, быть не может, чтобы Гончаров — и сам. А я тебя недоверием оскорблять не захотел. Решил: на то и комиссия, у нее полномочия, пусть разбирается. Разобрались вот… — Он кивнул куда-то назад, в сторону области. — Так что теперь скажу, один раз, и ты запомни. Удивлен я, Гончаров. По-настоящему удивлен. И горжусь.

Я посмотрел на него. Семен Аркадьевич глядел прямо перед собой, и уши у него были красные.

— Спасибо, Семен Аркадьевич.

— Но ты про это в школе не рассказывай, — спохватился он. — Злые языки потом приплетут, что я тебе помогал, а оно нам надо? Оно нам не надо. Не надо же, Ром?

— Не надо, — улыбнулся я.

Дома мать открыла нам раньше, чем отец достал ключи. Похоже, дежурила у окна.

— Ну⁈ Чем кончилось⁈ — спросила она с порога, комкая полотенце.

— Разобрались и отпустили, мам, — сказал я. — Все, кончилась проверка.

— Господи… — Мать прижала полотенце к лицу, постояла так секунду и тут же засуетилась: — Мойте руки, я борщ грела два раза. Отпустили они его, видали… А чего тогда столько промурыжили⁈

— Порядок у них такой, Оль, — сказал отец, разуваясь. — Пока каждая бумага не подписана, никто не уйдет.

— А спрашивали-то чего, Ромка? — спохватилась мать.

— Задачи решал, мам. Три штуки.

— Полдня на три задачи… — покачала мать головой. — Ироды.

Стол она накрыла, как на большой праздник: оливье, курицу в духовке, неизменные пирожки. Усадила нас всех, а потом разревелась. Таська бросилась ее утешать, ну и я тоже в стороне не остался. Отец просто хмыкнул, потом встал, достал из морозилки бутылку, налил себе и выпил.

— Мам, ну что ты, — сказал я. — Все же кончилось.

— Вот я и реву, что кончилось, — объяснила мать и махнула на меня полотенцем: ешь давай.

Борщ я ел под допрос.

— А какие они из себя? — спросила мать, подперев щеку кулаком. — Старые небось? Сердитые?

— Обыкновенные, мам. В костюмах, с портфелями. Один спрашивал, второй писал.

— Им лишь бы писать! — возмутилась мать. — А кормили вас там, Ромка? Или так, всухомятку?

— Чаю предлагали. У них буфет внизу.

— Чаю! — всплеснула мать руками. — Полдня человека на одном чае держать!

— Оль, его туда не обедать приглашали, — сказал отец. — Проверять вызывали.

— Вот и проверяли бы по-людски, с обедом, — отрезала мать и подвинула мне хлеб. — Хорошо хоть пирожки собрала. Или не дошли пирожки-то?

— Дошли, мам. Директор школы, Семен Аркадьевич, кстати, два съел и похвалил.

— Директор… — Мать выпрямилась. — А этот-то там откуда взялся?

— По своим делам ездил, — сказал отец раньше меня. — По школьным.

Мать посмотрела на него, на меня, вздохнула и не стала допытываться.

— Ром, а чего они вообще хотели? — спросила Таська. — Мучали тебя, мучали. У тебя же каникулы!

— Проверить, сам ли я сдавал экзамены.

— И как, Ромка, намучили что-нибудь?

— Намучили, что я — это я.

— Долго же до них доходило, — фыркнула она и ушла к себе.

Глава 16

Результаты

В общем, так получалось, что про мои пятьсот баллов знали только мы с директором. Для всех остальных — кроме тех, кому по службе полагалось быть в курсе таких вещей, — имена выпускников оставались скрытыми за безликими кодами. Родителям я, понятно, ничего про свой результат говорить не стал. Если Новосибирск подтвердит, тогда и узнают вместе со всеми, а говорить им о таком смысла нет, не поверят.

Со вторника, с самой комиссии, я ждал вестей из Новосибирска, а город ждал списков с результатами Единого испытания.

Город дождался первым.

О том, что результаты вывесят в четверг, третьего июля, все знали еще накануне. Вечером у подъезда соседка с лавочки, тетя Катя, остановила мать и сообщила ей доверительным шепотом, слышным до гаражей: