Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 23

Записка пришла на третий день, к вечеру, с заводским рассыльным: штабс-капитан Загряжский снова проездом в Туле, остановился в тех же номерах и просит подпоручика Хабарова зайти вечером, если тот свободен. Слог записки был сух и гладок, как всё у Загряжского, и в нижнем углу, без подписи, стояла приписка: «По делу, которое вы ведёте. Не по службе».

На этот раз чемоданы были закрыты и сдвинуты к стене, а на столе горела лампа и стояли два стакана остывшего чая. Загряжский поднялся навстречу и указал на стул, чего в июле не делал, — тогда говорил стоя, между двумя поездами. Сейчас он не торопился. Сел сам, отодвинул стакан и с минуту разглядывал Хабарова прямо, не мимо, словно сверял того, кого помнил, с тем, кто вошёл.

— Садитесь, подпоручик. Разговор не на ходу.

Хабаров сел.

— Я вашу субботнюю цифру помню, — начал Загряжский. — Триста заместо тысячи, и неделя вам была сроком. Помню и то, что вы мне тогда сказали: не неделя, мол, а ровная сталь и закалка по часам. — Он чуть склонил голову. — Так вот. Закалку-то вы, выходит, по часам повели.

— Веду. Шесть плавок прошло. Восемь десятков годных из ста держится.

— Восемь десятков, — повторил Загряжский негромко, будто сверял сумму со своей. — При валовых двадцати восьми.

— При двадцати восьми. Все восемьдесят три сошлись вслепую. И отстрел был, при свидетелях, под боевым: на выборке две задержки на сотню выстрелов, и те по капсюлю.

— Знаю-знаю, подпоручик. Копия отстрельного листа прошла по инспекторской линии вместе с вашей заявкой.

Загряжский встал, отошёл к окну. Он кружил — как кружил в июле, заходя издалека, никого не называя, — и в этом кружении и было то, ради чего он позвал.

— Я приложил ваш лист к очередной записке по своей инспекторской линии. Это не ваша бумага через голову начальства — мой служебный доклад. Полковник ваш отписал, что строгая приёмка уронит выпуск втрое; я отписал, что она нашла, где у завода течёт, и заткнула одну течь из ста. Разница, подпоручик, не в цифрах. В том, кто их прочтёт.

— И кто прочёл?

Вот этого Хабаров и ждал с той минуты, как сел, — куда штабс-капитан клонит и чьё имя держит за намёками. Загряжский к имени и вёл, и медлил у него — слово из тех, что раз произнесёшь, а назад уже не возьмёшь. Он оглянулся на дверь, плотно ли затворена, тем же коротким движением, что и в июле, и заговорил тише, будто стены номеров были тоньше, чем казались.

— Прочли там, где сводят не один Тульский завод, а все казённые разом. Где сидит человек, что видит снарядный голод по всей армии и подрядчикам цену в глаза говорит.

И тут имя сошло с него само, как сходит то, что долго держали:

— Маниковский.

Одно слово — и Хабаров на него замер. Весь сухой холодок штабс-капитана, и оглядка на дверь, и заходы издалека держались, выходит, на этой одной фамилии, и фамилию он берёг до последнего. Сказал — и опять покосился на дверь, словно слово могло выкатиться за порог.

— Генерал Маниковский нынче над всем артиллерийским снабжением, — добавил он, уже не таясь так, ровнее. — С весны, как погнали прежних за снарядный голод. И полагает он то же, что я вам в июле сказал обиняками: казна не дойная корова для брюхановых. Казённый завод должен сам ставить себе сталь, сам мерить, сам отвечать — а не покупать у подряда втридорога то, что подряд возит как ему сподручней, а завод потом калит как придётся.

Хабаров слушал, не перебивая, и держал услышанное имя в уме осторожно, как держат горячее.

— Вы на своём горне доказали железом то, что он по всей России доказывает бумагой да зубами. Восемь десятков на ровной стали под одним режимом против двадцати восьми на смешанном валовом металле — это, подпоручик, не ваш заводской спор с одним полковником. Это его спор, по всем заводам разом. И вы в нём не один.

«Не один» — на этом слове масштаб сдвинулся. В июле Загряжский дал ему прочесть собственное предписание иначе; нынче назвал человека, для которого тульские двадцать восемь и восемьдесят три были не частной тяжбой, а строкой в общей ведомости казённых заводов.

— Дыра велика, — проговорил он, больше себе. — Восемью десятками из ста её не закрыть. Мне на завод по шесть плавок в месяц, а фронту по тысяче в день мало.

— Велика, — согласился Загряжский спокойно. — Огромна. Я вам её не уменьшу, и вы себя не обманывайте: одной мерой да одним порядком войны не выправить. Не вам её закрывать и не мне.

Он сел опять, придвинулся ближе.

— Но закрывать её теперь есть кому. Есть кому и есть чем, и к этому «чем» вы руку приложили. Прежде казённое дело тонуло поодиночке: тут приёмщик упёрся, там мастер не уступил, и всякого порознь Брюхановы да Вельяминовы перемалывали, покуда всякий был один. А нынче эти одиночки потихоньку сходятся друг у друга на одной доске. Вот что я приехал вам сказать. Не приказ. Не помощь.

Он чуть улыбнулся, и улыбка вышла теплее июльской.

— Просто чтоб вы знали, на чьей доске стоит ваш столбик. Работаете вы тут не для себя одного.

— Коли не один, — проговорил Хабаров медленно, — так, может, и отписывать мне не в один заводской стол?

Загряжский поглядел на него почти весело — впервые за оба их разговора весело.

— Вон вы куда заторопились. — Он покачал головой. — Рано, подпоручик. До того стола не пишут с завода через голову начальства; туда попадают, когда оттуда заметят. Вас покуда заметили — и это на нынешний день много, а вы уж перо обмакнули. Делайте своё. Считайте, калите, держите цифру ровной. Цифра до того стола дойдёт сама, верными руками, не вашими. А вы дайте ей быть такой, чтоб дошла не стыдясь.

— Запомню.

— Запомните. — Загряжский поднялся, давая понять, что разговор окончен, но у двери задержал руку. — И ещё. Кузьма Саввич ваш не дремлет. Раз сталь пошла отдельным лотом, без его наценки, он своё возьмёт иначе — не у вас, так через тех, кто над вами. Тихо берите своё и вы, по бумаге, чтоб всё было по форме и не подкопаться. Шумом тут по-прежнему не возьмёшь, я вам это в июле говорил и нынче повторю.

От номеров Хабаров шёл пешком, через тот же мост, и сентябрьская ночь стояла над рекой холодная, без июльской духоты. Вода внизу шла чёрная и быстрая, и с неё тянуло сыростью, той самой, в какой глохли залпы на отстреле.

Дома, у Аграфены Лошкарёвой, его ждал свет в окне и ужин под полотенцем. Хозяйка не спала — сидела у стола с прикрученной до жёлтой искры лампой, и в руках у неё был сложенный вчетверо листок, который она то разворачивала, то складывала снова.

— От Митрофана, — сказала она, не дожидаясь вопроса, и фартук на коленях скомкала. — С Пасхи молчал, а нынче вот. Жив. Пишет, винтовку дали наконец, а то, говорит, на двоих одна ходила, ждали, покуда у соседа отымут. Радуется, дурень.

Хабаров сел напротив, придвинул тарелку, есть не стал.

«На двоих одна ходила» — эту арифметику он знал наизусть, носил её с той июльской субботы на серой четвертушке от Сошникова: на третьего человека ружья не достаёт, стоят безоружные, ждут, покуда какого убьёт. И вот одному из таких третьих ружьё дошло, и тот радуется. Его малый поток за месяц дал чуть больше четырёх сотен коробок для годных винтовок — на фоне заводских тысяч. Дошла ли до Митрофана хоть одна из них, Хабаров не знал.

— Хорошо, что жив, — сказал он. — И что винтовку дали — хорошо.

— Хорошо-то хорошо. — Аграфена убрала листок за образа, бережно, как кладут то, что боятся сглазить. — А я всё думаю: одному дали, другому не дали. Кому-то ведь та, что Митрофану не досталась бы, досталась. Ты ешь, барин. Который вечер не евши ходишь, всё со своим железом. Так и себя изведёшь. Где я потом другого возьму?

Он усмехнулся и принялся за ужин, чтоб не обидеть. Железо ждать не умело — это он знал лучше неё. Но сказать ей, что весь его малый поток за месяц дал лишь несколько сотен винтовок вроде Митрофановой, было нельзя: она бы не поняла, отчего барин невесел с того, что её сыну дали ружьё.