Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 22

Выигран был только вход. Но дорога от одной плавки уже не упиралась в стену, как упёрлась в субботу у горнов: она шла дальше — к десяти плавкам, к печам, до которых он дотягивался теперь по бумаге, через приотворённую генералом дверь — туда, где сталь и огонь, откуда всё и пошло.

О трёх сотнях винтовок он не забыл. Но рядом с ними стояли теперь восемьдесят три из ста, и это число он положил расти.

Глава 10

«Союзник»

С генеральской недели минул месяц с лишним, и заведённый у Никифорова горна порядок перебрался к заводским печам.

Не весь и не сразу. Бумага, поданная по форме, прошла канцелярию и легла генералу на стол с той подписью, какую он положил, что сможет подписать: сталь, выделенную отдельными отмеченными плавками, дозволялось калить отдельно от вала, особым заделом, на дальней печи закалочной. Тысяча в сутки как задавалась заводу, так и задавалась, и контрольные сотни валового потока по-прежнему держались около трёх десятков годных. Но когда приходил отмеченный отдельный лот, его сотню отводили к дальней печи, в сторону от вала, и эту сотню Хабаров вёл сам, от выбора стали до проверки, не выпуская из рук ни на одной операции.

Шестую плавку заводили под вечер. Никифор стоял у заслонки, брал цвет. Только отцовские часы нынче держал не Хабаров. Их держал Сёмка.

Это вышло само собой и оказалось правильно. Приставь молодого — переймёт; на том стоял Лукич, и Хабаров приставил. Сёмка был из тех, кто первым поверил, что любой затвор сядет в любую коробку; считать он умел плохо, путался в секундах, но глядел на стрелку так, словно от неё зависело больше, чем от него самого, — а это, по мнению Хабарова, и была половина дела.

— От вишнёвого считаешь, — сказал он негромко, в третий раз за вечер. — Не от того, как заслонку отворили. Никифор скажет «пошёл цвет» — замечаешь положение стрелки и начинаешь считать. И вслух. Чтоб все слышали, не один ты.

— Пошёл, — обронил Никифор от печи.

— Раз… два… — Сёмка повёл счёт, сперва нетвёрдо, потом ровнее, и голос его, ломкий, мальчишеский, лёг поверх печного гула неожиданно к месту. Никифор слушал, щурился вдоль на жар сквозь приоткрытую заслонку и не поправлял. Где Сёмка спешил, старик качал бородой, и мальчишка осекался, придерживал; где тянул — Никифор ронял «пора», и клещи шли в огонь.

Хабаров стоял чуть в стороне и не вмешивался. Голос его садке был больше не нужен: секунды шли по чужим устам, по мальчишеским, и ложились верно. Этого в июле не было.

Доску молчун расчертил заново. Не надвое, как тогда, а столбцами по плавкам, и Хабаров читал её сверху вниз чаще, чем что-либо другое на заводе. Восемьдесят один. Семьдесят девять. Восемьдесят четыре. Восемьдесят. Восемьдесят два. Пять плавок провели особым порядком за месяц, пять столбцов, и ни один не сорвался, ни один не ушёл за вилку всем разом, как уходил вал. Восемь десятков годных из ста держались уже не на счастье одной зыковской садки, а на четырёх с лишним сотнях коробок сряду, которые затем сводили с заранее принятыми затворами, и держались потому, что сталь была ровная, а жар держали по часам.

Это было мало. Четыре сотни коробок для винтовок из особого задела за месяц — против тех тысяч, что глотал фронт только с одной Тулы. Но теперь он умел назвать наперёд порядок выхода — около восьми десятков из ста — и почти не ошибался. Цифру, которую задают, а не вынимают наугад.

Стали, однако, за этот месяц пришло на шесть плавок, а не на восемь, как он рассчитывал. И это была не его промашка. Кузьма Саввич Брюханов, прознав, что приёмщик отмечает сталь у источника и проводит её отдельным лотом через общие весы, без смешения и без его перепродажной наценки, делать ничего не стал явного — отказать он не смел, бумага была генеральская. Он стал тянуть. Ровную сталь, ту, что Хабаров метил для опыта, его артель везла теперь не вперёд, а в хвост; на весах держали до вечера, подводы снимали с очереди, к дальней печи уголь приходил после валовой садки. За всякой проволочкой стояло вежливое «не поспели, ваше благородие, исправим». Хабаров требовал книгу, ставил даты, ждал. Шесть плавок вместо восьми — вот чего стоила ему эта тихая рука, и он знал, чья она. Иной давит в лоб — такого видно, есть во что упереться; этот в лоб не шёл, а заливал медком да топил в проволочке, и не заметишь, как увяз. Заметить Хабаров заметил. Унять — пока было нечем.

К печи его к тому же по-прежнему не пускали полноправно.

Печи держал Свешников, помощник начальника завода по технической части, — сухощавый штатский инженер в форменном сюртуке, человек дотошный и обиженный. Обиду он носил тихо: завод был его, печи были его, термичка по всему заводу шла под его рукой пятнадцатый год, и тут является приёмщик от ГАУ с карманными часами и лезет в огонь со своей мерой, точно до него огня не знали. Он пришёл к закалочной к концу садки, поглядел на Сёмку с часами, на доску, на клещи в Никифоровых руках и поджал губы.

— Третья печь ваша по бумаге, подпоручик, — сказал он. — По бумаге. А кочегары мои, и уголь мой, и коли я их сниму на валовую садку, печь ваша постоит. Я не сниму покуда. Но вы держите в уме, что не сниму по доброй воле, а не по вашему праву.

— Держу в уме, Аркадий Львович.

— Вот это было бы дело. — Свешников поправил на себе и без того прямой сюртук. — Восемь десятков ваши я видел. Цифра недурна. Только цифра — она при тихой погоде недурна. А придёт наряд срочный — подай ту же тысячу, да всю, да к сроку, не растягивая на месяц, — и кто, по-вашему, станет жар разводить по часам да садку по три штуки томить? Огонь спешки не любит, говорят старики. Но война торопит.

— Спешка валит выход в триста, — сказал Хабаров. — Это ведь тоже срыв срока, только врастяжку.

— Врастяжку завод живёт, а к сроку отвечает. — Свешников произнёс это без злобы, с той тяжёлой убеждённостью, какая хуже злобы, потому что в ней была своя правда. — Вы тут без году неделя, а я этому заводу пятнадцать лет печи держу. Знаю, чем кончаются ваши восемь десятков, когда из округа придёт бумага «дать тысячу к сроку, и весь сказ». Вашими же восемью десятками и заткнут глотку.

Возразить было нечем по существу, и Хабаров не стал. Свешников отвечал за срок, вал, уголь и людей; его цифры тоже были настоящими. Только спешку, валящую выход, нельзя было ни подписать в канцелярии, ни предъявить столбиком; восемь десятков — можно.

— Шестую доведём по малой, — сказал он только. — Кочегаров не трогаю. В часы, закреплённые за мной.

Свешников посмотрел на него поверх плеча долгим взглядом — не злым, скорее усталым, как смотрит человек, у которого в дом без спросу внесли чужую мебель и расставили по-своему. Потом тронул фуражку, кивнул Никифору, не Хабарову, и ушёл к своим печам, к валу, где садки гнали по двадцати штук разом и не считали ничего, кроме штук.

— Серчает Аркадий Львович, — заметил Никифор ему в спину. — Ты к печам напрямик не лезь. Держись меры да счёта: против верной цифры ему сказать нечего.

— Не лезу, Никифор. Мне довольно того, что покажет партия.

Наутро он пришёл к доске первым, до развода. Коробки шестой плавки после отпуска за ночь остыли, и он, по очереди и своей рукой, проверял гнездо каждой коробки обеими сторонами калибра: проходная должна была войти, непроходная — не войти; только тогда молчун ставил против коробки мел, как ставил всегда. Шестой столбец встал к полудню: восемьдесят три. Тот же, что у самой первой, зыковской, в июле. Круг сошёлся: с чего начал на одной садке, к тому пришёл на шестой плавке, только это была уже не удача, а правило.

Молчун, не спросясь, подвёл под столбцами черту и вывел общий итог: из шести опытных плавок по строгой мере приняли без малого пятьсот коробок. Хабаров посмотрел на число и ничего не сказал; молчун тоже смолчал, только крепче сжал карандаш. В ведомостях валового пролёта стояли другие цифры. Из каждой контрольной сотни строгую меру по-прежнему проходили около тридцати коробок, и эта доля день за днём почти не менялась. Сёмка, проходя с коробками, задержался у доски, медленно пересчитал столбцы, шевельнул губами — шесть, и последний его, — и пошёл дальше, ничего не сказав, но шею держал прямее обычного, словно к тем столбцам имел теперь и свою долю. Имел.