"Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Олсен Грегг - Страница 190

Я все еще расстроен тем, что он сделал, а потом просто ушел. Думаю, мы больше не друзья. Он писал, но в последнее время – ни строчки. А ведь я ценил нашу дружбу. Он был обаятельный, эксцентричный, но никогда не скучный. Мы могли бы снова стать друзьями, если бы он признал свою вину. Но Фред на это не пойдет. Он скорее проведет всю жизнь в тюрьме, чем допустит мысль, что с ним что-то не так. Дружба умирает, когда между людьми встает такая ложь.

Похоже, в тюрьме у него изменилось даже чувство юмора. В письмах он пытается шутить – и это звучит просто глупо. Раньше его юмор был тонким, почти изысканным; теперь – какие-то грубые, демонстративные шутки. Он все время как будто примеряет на себя новую роль – я помню таких ролей три или четыре. В этом и была часть его проблемы.

Недавно я видел его по телевизору – и поразился. У него совершенно новая манера говорить: не женоподобная, но на грани, с растянутым ртом, с этими постоянно обнаженными нижними зубами. Он будто играет кого-то. И ведет себя не так, как раньше. Даже мои друзья это заметили. Похоже, в Уолла-Уолла он живет жизнью Уолтера Митти[14]: напыщенные заявления, публичные ссоры с адвокатами, требования лишить их лицензии. Это уже не тот Коу, которого я знал. Раньше он говорил, что хочет стать увереннее, но сам терпел насмешки и молчал. Теперь он всех поучает и отчитывает.

Через несколько месяцев после осуждения миссис Коу я в ресторане столкнулся с Кэти Коу. Она приехала из Сиэтла – помочь отцу с переездом. Сначала она выглядела такой разъяренной, что я решил: сейчас разорвет меня в клочья – вена на шее пульсирует, глаза сверкают, голова дергается. Но она мне всегда нравилась, и я старался это показать.

Мы немного поговорили о пустяках, а потом я сказал:

– Кэти, мне кажется, ты и твоя семья могли неправильно понять, что я сделал – и чего не сделал – в деле Фреда. Скажи честно: тебе никогда не приходило в голову… что он может быть виновен?

Она задумалась:

– Я рассматривала такую возможность. Но доказательства обратного для нас совершенно очевидны. Если бы ты только знал хотя бы часть того, что знаем мы.

– Мне, пожалуй, придется признать: я считаю его виновным.

Я попытался объяснить это через аналогию:

– Ты веришь, что Ричард Спек виновен в убийстве тех медсестер в Чикаго?[15]

Она помедлила:

– Думаю, да.

– А что бы ты подумала о его друзьях, если бы они считали его виновным – и лгали ради него под присягой?

– О, Джей, моя семья никогда не ожидала от тебя такого!

– Фред ожидал. И твоя мать тоже.

Кэти ответила:

– Когда мама говорила с тобой по телефону, она была не в себе. У нее были проблемы со щитовидной железой, гормональные сбои. Она переживала ад. Ты разговаривал не с моей матерью, Джей. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я ее не узнаю. Честно говоря, Кэти, твоя мать меня пугает.

В конце она сказала:

– Не жди, что Фред останется в тюрьме. Это была бы величайшая пародия на правосудие. Мой брат выйдет на свободу».

Уильямс на мгновение замолчал, словно возвращаясь в прошлое.

«Забавно… Когда Фред жил в Калифорнии, он говорил, что он из Спокана – и никто не знал, где это. Тогда он стал говорить, что он из Сиэтла, но и это не помогло. Зато оказалось, что все знают Уолла-Уолла – наверное, из старых анекдотов. В итоге он начал говорить, что он оттуда. Теперь он оттуда».

На тихоокеанской стороне Каскадных гор другой школьный приятель Фреда Коу еще долго не мог оправиться от этой истории после того, как Рут Коу отправилась в тюрьму. Джон Найберг, обычно готовый шутить обо всем на свете, признался:

– Меня тревожит даже сам разговор о них. Так люди и получают пулю в лоб. Фред не будет сидеть в тюрьме вечно. И его мать тоже.

В телефонном разговоре Найберг и Уильямс сошлись в одном: им обоим повезло.

– Я побывал в разных местах, творил такое, о чем лучше не вспоминать, многое попробовал и прочувствовал, – сказал Найберг. – Но, слава богу, в конце концов отполз. И не закончил, как Фред.

Он не забывал, как Коу отреагировал на его брак и появление детей:

– Мои приоритеты его будто озадачили. Наблюдать за тем, как он живет, – все равно что смотреть на худшую версию себя. Во Фреде я видел свои уродства, с которыми сам пытался бороться, – а он, казалось, не мог или не хотел.

По его словам, еще в школе Джон понимал: их поведение по отношению к женщинам было просто этапом.

– А для него это, похоже, и было самой жизнью. Прошло десять лет – он все так же говорил и делал то же самое. Он пытался подражать Фрэнку Синатре, Дину Мартину, Говарду Хьюзу – людям с властью и деньгами, которым позволено оставаться незрелыми, эгоистичными, сексуально развязными. Только они чего-то добились, а он – нет. Фред хотел всего и сразу. Он не умел ждать.

Закинув ноги на стол, заваленный бухгалтерскими книгами и кассетами с прослушиваний, Найберг добавил:

– Думаю, он начал насиловать, когда увидел, насколько нереальна его жизнь – пустая и фальшивая. Все в нем держалось на желании власти над другими. Похоже, его самые глубокие детские страхи можно было заглушить только тотальным доминированием. Но даже самого себя он так и не научился держать в руках.

Джини Перхэм, сидя на переднем сиденье машины подруги у прачечной «Манито Хайлэндер», все время оглядывалась.

– Это рефлекс. Куда бы я ни пошла, я ищу на парковке серый «Сайтейшн» или желтый «Кадиллак». Жить в таком страхе – это как пожизненный срок.

Она откинула локон с глаз:

– Я все время думаю, что они выйдут и придут за мной.

Сфера недвижимости для нее закрылась – вместе с прежней жизнью: синее «Монте-Карло», дорогие костюмы, ощущение устойчивости. Теперь – случайные работы с оплатой чуть выше минимальной. Она пыталась скрыться, но страх двигался вместе с ней.

В «безопасной» квартире в Норт-Сайде, адрес которой знали лишь самые близкие, через несколько недель появились два белых конверта с напечатанным адресом – в каждом по двадцать долларов. Джини не сомневалась, от кого они:

– Это Кевин, я знаю, это он. Он должен мне деньги, может быть, это Рут пытается что-то сказать о том, как я предала ее сына. Я не знаю, почему, но знаю, что это они.

Она снова съехала к подруге – не оставив адреса.

Страх касался не только Коу: ей было неловко встречаться и с жертвами, и с теми, кто слышал ее показания.

– Все эти постельные подробности… Мои друзья говорят, что это забудется. Когда?

Часть ее по-прежнему верила, что он ее любил. Другая – нет.

– Я думаю, он видел во мне человека, которым можно манипулировать, которого можно использовать для своих целей. Я помогала ему выглядеть респектабельно. Он пользовался моими деньгами. Моей репутацией – она помогала ему завоевывать доверие и авторитет. Он использовал меня, чтобы успокоить свою мать, чтобы ей было легче думать, что он не связался снова с «белым отребьем». Потом она и меня стала так называть, но в отношении Дженнифер это было всегда. Думаю, потому что мы обе ездили на автобусах. Я все еще думаю о Кевине. Но я не оплакиваю какого-то утраченного счастья и не вою на луну. Все, что я чувствую, – это обида и боль.

Мимо прачечной, где они познакомились, она теперь предпочитает не ездить, делая большой крюк.

– Я два года пыталась его понять – и все равно как в тумане. Сейчас читаю его интервью, где он считает, что Дон Брокетт и еще двадцать семь человек сговорились отправить его в тюрьму, что все лгут – и только он говорит правду. Он знает, что совершал кражи, изнасилования, другие преступления. Но в своем больном уме не считает себя виновным. На него, как он думает, не распространяются те же законы, что на всех остальных.

Она поняла: в его представлении семье Коу позволено то, что запрещено другим – просто потому, что они Коу.