Ещё не люди (СИ) - Булыух Михаил - Страница 136

Мне самому тоже пришлось вернуться к камню и дереву. Это раздражало только первые жизни в этом регионе. Потом я перестал воспринимать доступный материал как показатель собственного развития. Все прежние знания у меня сохранялись. Обсидиана рядом не было, меди, которую можно было бы добывать примитивными средствами и в разумном количестве, тоже. Без подходящей руды, топлива и нескольких последовательных операций я не мог изготовить металлический нож, сколько бы ни помнил о металлургии. Приходилось работать тем, что давала местность.

Первую пирамидку я нашёл ещё полуподростком. В тот день группа кормилась на склоне, где земля после дождей оставалась мягкой дольше, чем на открытых местах. Я ушёл выше обычного, проверяя сухие выступы скалы. В одной прежней жизни здесь был хороший навес, и мне хотелось убедиться, что он существовал уже сейчас. Знакомый каменный навес всё ещё существовал. Под ним было сухо, ветер почти не забрасывал внутрь листья, а у дальней стены лежали три камня, поставленные один на другой.

Я остановился так резко, что ремень сумки съехал с плеча. Сама кладка выглядела предельно простой. Любой зверь мог сдвинуть один камень, вода могла принести другой, но три подобранных размера, устойчиво сложенные в сухом месте, я уже слишком хорошо знал. Мы со Счастьем придумали этот знак не для красоты. Он должен был переживать нас и сообщать друг другу: я была здесь, я искала тебя, продолжай искать.

Никакого черепа рядом с кладкой не оказалось. Я долго осматривал пол, щели между камнями и сухую землю снаружи, хотя понимал, что за десятки лет небольшие кости могли унести звери, вода или другие гоминины. Потом достал из сумки заранее подготовленный небольшой череп, который таскал с собой именно ради такого случая. Мягких тканей на нём давно не осталось, внутренняя поверхность была очищена насколько возможно, а огонь высушил то, что ещё могло привлечь насекомых.

Рядом с её тремя камнями я сложил свои и положил череп между двумя пирамидками. Несколько минут сидел под навесом, перебирая общие жесты, которые повторял в каждой жизни: я, ты, раньше, потом, здесь, далеко, искать, ждать, знать, не знать. Язык без речи требовал постоянной тренировки. Стоило перестать им пользоваться, и тонкие различия начинали стираться даже у меня.

К группе я вернулся до темноты. Никто не заметил, что на сумке стало немного легче. К тому времени старый самец уже начал обращать на меня внимание, хотя угрозы во мне ещё не видел. Он был крупнее, тяжелее и пока без труда разгонял молодых самцов одним движением. Его поддерживали старые самки, много лет державшиеся возле него. Молодые относились к нему иначе. Они не бунтовали и не выбирали нового самца сознательно, но всё чаще оказывались рядом со мной.

Первой причиной перемены отношения стала будущая Хромая. Тогда она ещё не хромала и только выходила из подросткового возраста. Мы кормились у тихой заводи. Вода казалась почти неподвижной, лишь мелкая рябь расходилась от насекомых. Молодая самка зашла по щиколотки, потянулась к растениям у самой кромки и вдруг исчезла вниз так быстро, что я сначала увидел только всплеск и её руку, ударившую по воде.

Крокодил развернул её боком и потащил глубже. Самки вокруг заорали и отпрянули. Старый самец рванулся к воде, но остановился на самом краю, когда из мути показалась широкая спина хищника. Я успел снять копьё и войти в воду раньше, чем успел испугаться по-настоящему.

Одного удара для спасения самки оказалось недостаточно. Первый укол пришёлся в основание шеи, но крокодил только дёрнулся и сильнее закрутил самку. Второй удар я нанёс сбоку, стараясь не попасть в неё. Когда пасть разжалась, я схватил девушку за запястье и потянул назад, одновременно упираясь копьём в морду хищника. Несколько самок наконец подскочили и ухватились за её ноги. Мы вытащили её на грязь, а крокодил остался у берега, тяжело двигая хвостом и постепенно затихая.

Нога у самки была изуродована. На бедре и голени зияли глубокие проколы, один палец на стопе держался на лоскуте кожи. Первые дни она почти не вставала и кусала меня каждый раз, когда я промывал раны или вытаскивал забившуюся грязь. Иногда от боли она визжала так, что остальные самки прибегали и оттаскивали меня, решив, что я её мучаю. Приходилось снова подбираться, показывать ей воду, чистую ткань, собственные руки и отрицание опасности.

Несмотря на тяжёлые раны, молодая самка выжила. Через несколько недель стала передвигаться вместе со всеми, сильно припадая на повреждённую ногу. С тех пор, когда кто-нибудь из взрослых самцов пытался теснить меня возле пищи или самок, Хромая оказывалась рядом раньше остальных. Она уже не могла драться так же быстро, как прежде, но кусалась с редким упорством.

Через сезон крупный орёл едва не унёс детёныша другой молодой самки. Птица ударила сверху почти бесшумно, подняла ребёнка над травой и только тогда мать закричала. Дротик я бросил почти без подготовки. Он попал в бок, орёл дёрнулся и разжал лапы. Детёныш упал с небольшой высоты, сильно ушибся, но остался жив. Мать после этого несколько дней не выпускала его из рук, а когда он снова начал бегать, стала кормиться рядом со мной даже тогда, когда её прежние подруги оставались возле старого самца.

Следующим важным эпизодом стала плодовая лощина. Я помнил её по другой жизни и по другому руслу ручья, но форма холмов почти не изменилась. Когда обычные кормовые места начали пустеть, я повёл группу в сторону, которую старый самец явно считал неправильной. Сначала за мной пошли Хромая и две молодые матери. Старик остался со своими самками, но спустя некоторое время всё же двинулся следом. В лощине деревья и кусты были покрыты зрелыми плодами, а следов других гоминин почти не было. Несколько дней группа ела там без борьбы и дальних переходов.

Последним толчком перед расколом стало половодье. После сильных дождей привычный брод превратился в широкую полосу бурой воды. Старые самки всё равно тянулись к нему, потому что переходили здесь много раз. Я увёл молодых вверх по течению к месту, где в прошлой жизни лежал огромный ствол. Огромный поваленный ствол всё ещё лежал поперёк воды. Перебираться по мокрой коре было неприятно, детёнышей приходилось переносить, но никто не оказался в воде. Когда старый самец увидел нас уже на другом берегу, ему пришлось развернуть своих и повторить наш путь.

К моменту раскола я не сомневался, что он приближается. Молодые самки всё чаще кормились вокруг меня, старые держались возле прежнего самца, а пятеро взрослых одиночек, обычно следовавших за группой на расстоянии, перестали скрывать возбуждение.

Началось всё из-за места у плодов. Одна старая самка вытеснила молодую от дерева, та вернулась и ударила её. Через несколько секунд сцепились уже четверо. На визг за несколько секунд сбежалась почти вся группа. Молодые налетали на старых, старые отвечали укусами, матери одновременно дрались и утаскивали детёнышей из-под ног. Хромая вцепилась зубами в плечо крупной старой самке и повисла на ней, пока та не свалила её ударом.

Старый самец сидел в стороне и смотрел. В первые минуты он даже продолжал жевать и почти не реагировал на происходящее. Потом одна из старых самок подбежала к нему, несколько раз коснулась груди и вернулась в драку. Он медленно поднялся, рявкнул на молодых и сделал два шага вперёд, но настоящей ярости в нём не было. По его движениям было видно, насколько сильно он устал.

Периферийные самцы, наоборот, обезумели от возможности. Двое сцепились между собой, третий начал демонстративно бить ладонями по земле, четвёртый гонял самого слабого вокруг дерева. На сам выбор самок они не лезли. Каждый пытался доказать, что именно его стоит выбрать следующим.

Один всё же прыгнул на меня. Я встретил его древком копья по виску, затем ударил по кисти, когда он попытался схватить оружие. Он отскочил, зашатался и больше не полез. Второй оказался настойчивее и получил древком в переносицу. Кровь пошла сразу, он сел на землю, зажав морду обеими руками, и на этом его участие закончилось.