Брачная ночь - Викторова Татьяна - Страница 5

***

Прошло еще десять лет

Алене уже пятнадцать. Дом у Михаила – полная чаща, хозяйство держат. И как-то случилось, что заболела у них тёлочка. А было это в субботу, под вечер. Кинулись к местному ветеринару, а он пьяный в стельку. И тут подсказали им, что Лидия Николаевна к матери с сыном приехала, а ведь она ветеринарный врач, – она уж точно поможет. Ничего не оставалось делать, как позвать ее.

Лида почти не изменилась, только косы теперь нет, и волосы ровно подстрижены. При встрече с Михаилом, услышал он только спокойное «Здравствуй, Михаил», – и все, более никаких эмоций. Дело она свое знала, животное осмотрела, сказала, что делать нужно, чем поить и кормить. Попрощалась и пошла к калитке. Марина пыталась деньги сунуть, но Лида только отмахнулась от нее.

И вроде бы даже взглядом с Михаилом не пересеклась, а он после ее ухода как с ума сошел, слег в тот же вечер. – Надо было не звать ее, – сокрушалась Марина, – теперь вот занемог.

А Михаил и правда занемог, и сам не понимал, что у него болит, догадался уже позже: душа это болит.

Несколько дней ходил задумчивым, а потом тихо сказала Марине: – Развестись нам надо, Аленка почти выросла, но я и дальше помогать буду, а с тобой мы все равно как чужие.

– Не можешь простить мне, что я тогда боролась за тебя? Разве плохо ты жил со мной? А может вы с Лидой и года бы не прожили…

– Всякое могло быть, – согласился Михаил, – но это была бы наша жизнь. Понимаешь, наша!

Михаил, как и десять лет назад, вновь стал собирать чемодан. Марина встала перед ним, глаза блеснули какой-то озлобленностью: – Все равно не сможешь уйти, приворожила я тебя, никуда тебе от меня не деться.

Михаил рассмеялся: – Не верю я в бабские сказки. А если и впрямь приворожила, то сейчас проверим: смогу ли я уйти, смогу ли я без тебя.

Он собрался, взял документы и ключи от машины, достал деньги: – Это получка, возьми, Аленка джинсы, кажется, просила, возьми, что посчитаешь нужным.

– Миша! – Марина кинулась вслед за ним, повторяя почти один в один ту самую сцену, когда он пытался уйти еще десять лет назад. Но в этот раз он молча отстранил жену и вышел.

Странно, но он вдруг почувствовал какое-то облегчение, хотя их семейная сцена была тягостной. Он еще не знал, как поступить дальше, одно знал: поживет пока у родителей, будет дочери помогать, да и Маринка, если что по хозяйству попросит, не откажет.

Встретить Лиду почти не надеялся, да и зачем лезть в чужую семью. Но попросить у нее прощения он давно уже хотел, только случая такого не представилось.

***

Прошло еще три года

Михаил давно развелся с Мариной, и она уже не противилась, а наоборот, впервые в жизни увидела, что еще вполне интересна противоположному полу. Когда всю жизнь любишь одного человека без взаимности – одно дело, а когда начинают тебя любить, здесь совсем другие ощущения. В душе Марина давно отпустила Михаила, и сама перед собой раскаялась, что захотела «сладких яблочек» из чужого сада. Только показались они ей слишком горькими.

Михаил как не пытался забыть Лиду, не получилось, и решил искать с ней встреч. Он приезжал в райцентр каждый выходной, в надежде, что увидит ее случайно. Но Лида сама приехала в деревню к матери, и в субботу вышла помыть скамейку за воротами.

Это был тот случай, когда два человека, расставшись по глупости почти восемнадцать лет назад, встретились вновь и стояли друг против друга. Больше всего Михаил волновался, что Лида замужем – не хотел ничем навредить ее семье. Но оказалось, что Лида развелась еще два года назад.

Запоздалое «прости» услышала она в тот вечер, а потом они сидели на чистой скамейке и долго говорили, оказывается, им так много надо было сказать друг другу.

Когда через неделю Михаил предложил Лиде выйти за него замуж, она засомневалась: – Так много лет прошло. Хватит ли нам, Миша, жизни, чтобы свою семью построить, ведь мы не молоденькие.

***

Безвозвратно ушло то время. И уже у Аленки дети в старших классах учатся, а сын Лиды военным стал и мотается по стране.

– А помнишь, ты говорила, хватит ли нам жизни семьей пожить, – спросил поседевший Михаил жену. – А вот видишь, сколько лет вместе, не зря говорят, лучше поздно, чем никогда.

– Помню, говорила, – ответила Лида, поставив на стол пирог, – и, слава Богу, что и нам времени хватило, – сказала она, подав мужу кружку со свежезаваренным чаем.

А потом они вышли на крыльцо, когда уже совсем стемнело. Воздух после летнего дня освежился, и прохлада была такой приятной, что не хотелось идти домой. Ночное небо было усыпано звездами. – Смотри, как много звезд, – сказала Лида, – помнишь, также смотрели на небо в молодости… да так засмотрелись, что на сеновале оказались с тобой…

– Помню, Лидушка, – Михаил обнял за плечи жену, – всё я помню, никогда не забывал, ты ведь моя самая первая и самая верная. Навсегда.

Внебрачная внучка

Такого шума в семье Прохоровых не было слышно с самой постройки дома. А выстроен добротный бревенчатый дом еще отцом Егора Кузьмича, известного в селе механизатора, хозяйственного и характерного мужика, как называли односельчане.

– Ты куда глядела? Ты где была, когда Нинка хвостом по районам крутила?

– По каким районам, тятя? В райцентр ездила…

– Молчать! Еще голос подаёшь… «щучка»! – Кузьмич топнул ногой, и даже жена Клавдия вздрогнула.

– Уймись, Егор, чего уж теперь…

– Ага, теперь чего… нагуляла… «щучка»…

«Щучка» – редко у него вырывалось, это уж когда разозлится. Однажды на сельском собрании обвинила его Макариха, известная сплетница, что мешок совхозного овса заграбастал для своего хозяйства. А Кузьмич за свою жизнь никогда и нитки не украл; и так его это обвинение из себя вывело, что устроил он прилюдно настоящий разнос Макарихе и обозвал ее «щучкой», ну, а народ понял, что он имел ввиду.

Вот и сейчас, когда незамужняя дочка сидит перед родителями с животом, не выйдя замуж, а жениха (да и какой он жених, так, чуть погуляли) и след простыл, не выдержал Кузьмич и назвал родную дочь «щучкой». Ну и потом еще неласковыми словами «огрел».

– Всё, ты, – тряся указательным пальцем перед самым носом жены, продолжал Кузьмич кричать на весь дом: – твоя работа, не доглядела девку… стыд какой на мою седую голову. – Кузьмич, наконец, выдохся, как ливень после бури, и, громыхнув стулом, уселся, положив руки на стол. – Кольки нет, со старшим братом не забалуешь, не посмел бы прохвост на Нинку полезть, старший-то брат заступился бы…

Клавдия, услышав про старшего сына, завыла, отвернувшись и уткнувшись в полотенце, висевшее на гвоздике.

Старший сын Николай погиб еще десять лет назад, и осталась у Прохоровых только младшая Нинка, на которую Егор возлагал надежды… а какие надежды, он и сам толком не знал.

– Как, ты говоришь, его фамилия? – перестав плакать, спросила Клавдия.

Нина, тихо всхлипывая, пробормотала: – Лисковский… Володя.

– Тьфу ты, и фамилию-то с первого раза не выговоришь, – проворчал Егор. – Ну и где его теперь икать?

– Уехали они. Говорят, в город уехали, – сказала дочка.

– А он знал?

– Я сказала.

– И чего? – грозно приподняв брови, спросил отец.

– Не поверил.

– Доигралась, что и не верят тебе… распутница…

– Да не терзай ты ее, – заступилась Клавдия, – девке рожать же придется, чего ты ей нервы сворачиваешь… да и не при царе горохе живем, семидесятые на дворе…

Егор поднялся, снял с вешалки старенький помятый пиджачок, накинул фуражку и, махнув худощавой рукой, сказал: – Делайте что хотите, стыдоба одна с вами… нагуляла на стороне…

***

Клавдия с Ниной ездили потом в райцентр, но о Лисковских ничего нового не узнали. Как сказал Егор Кузьмич: «улизнул ваш Лисковский».

Нина притихла и почти не выходила из дома, чтобы любопытные взгляды односельчан не касались ее. Клавдия тоже отмалчивалась, уходила от разговора о дочери. Ну, а Кузьмич – так у него вообще ничего не узнаешь, одним взглядом мог остановить. Нахмурит брови на худощавом лице, взглянет с такой строгостью, что собеседник сразу умолкнет.