Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 38

Фельдъегерь вышел. Чернышенко вышел следом. Яков остался один.

Он сидел секунду, не двигаясь. Потом взял пакет, разрезал нитку перочинным ножом, вскрыл бумагу.

Внутри было два листа. На первом — письмо, написанное мелким аккуратным почерком, с лёгким наклоном вправо, как пишут люди, которым в школе ставили красиво. На втором — рисунок: цветными карандашами, женщина в халате стоит у плиты, рядом кошка чёрно-белая, в верхнем углу — солнце с лучами разной длины. В правом нижнем углу подпись красным карандашом: «галя».

Яков положил рисунок на ящик. Взял письмо.

Юля писала, что благодарит за рождественский подарок — присланные через адъютанта консервы и тёплые вещи для Гали. Что Галя выздоравливает после ангины. Что в перевязочной работа спокойная, раненых меньше чем в декабре. Что старшая сестра отпустила её на полдня в воскресенье — Юля сводила Галю в кукольный театр, давали «Аленький цветочек». Галя сидела вторым рядом и спросила в антракте, кто за Аленький отвечает в стране — Юля сказала «папа», Галя сказала: «но папа же артиллерист». Юля написала: «не нашлась, что ей ответить, а потом весь спектакль плакала тихо, и Галя не заметила».

Письмо было написано в начале января. Адресовано — в первоначальной строке — Сталину И. В. Юля просила в нём передать ему, Якову, что у них всё хорошо. Письма от него идут через резерв долго, иногда по три недели; рисунок прилагается; «я ей сказала, что покажу деду».

Внизу страницы — другим почерком, не Юлиным, карандашом: «Якову. Власик.»

Одно слово. Без даты, без обращения, без подписи.

Яков сидел, держа рисунок и письмо. За пологом слышно было, как Бородин кричал на кого-то у тягача, и кто-то отвечал — вроде Кириллова. Но эти звуки были далеко, как через стенку.

Он посмотрел на рисунок ещё раз. Женщина в халате — это Юля, рисунок похожий: фигура высокая, тонкая. Плита — двухконфорочная, на ножках, такая стоит в каждом эвакогоспитальном бараке. Кошка — чёрно-белая, с пятном на лбу. Солнце с лучами разной длины — потому что Гале четыре года, и солнце она рисует так, как видит: не идеальный круг с прямыми лучами, а тёплое пятно с торчащими в разные стороны палочками.

Подпись «галя» — красным карандашом, со строчной буквы. Юля рядом не подписала — оставила как нарисовано.

Не первый рисунок, который Власик ему передавал. Первый был «танк и солнце», тот, о котором он сам говорил отцу на даче второго января, — недавний, прислала Юля до Нового года. Этот, второй, был после Рождества, в начале января, после Юлиного разговора в театре. И отец, прочитав его в Кунцеве, поручил Власику переправить.

Поручил, видимо, тогда же, в первой декаде января. Власик переправил вот так: через фельдъегеря личной связи, который догнал эшелон капитана Джугашвили на узле Синельниково через семь недель после отправки.

Семь недель. На две недели быстрее, чем обычная полевая почта через резерв.

Яков встал. Подошёл к полевой сумке, которая висела на гвозде у входа в палатку. Открыл внутреннее отделение — то, где у него лежало письмо от Юли, полученное в Воронеже в ноябре, и квадратик «Войны и мира» со страницы двести шестой. Положил рисунок туда. Туда же — письмо, аккуратно сложенное вдвое.

Закрыл сумку.

Яков сел обратно на свой ящик. Перед ним на ящике-столе лежала карта района — нарисованная штабом армии, выданная Маркиным утром, с обозначенными огневыми позициями у балки Каменка. Он развернул карту, придвинул лампу. Через десять дней начинать. Шестьдесят восемь километров пути, пять ночных переходов, выход на позицию третьего марта. Артподготовка — на рассвете восьмого. Двести двадцать стволов на узком участке, и у него — двенадцать из этих двухсот двадцати.

Он смотрел на карту. Балка Каменка шла с северо-востока на юго-запад, в трёх километрах от первой немецкой линии. По плану его дивизион ставился на южном борту балки, в скрытом капонире, под маскировочной сетью. До немецкой первой линии — четыре с половиной километра. Цели — пулемётные гнёзда на высоте сто семьдесят два, артиллерийские позиции в районе хутора Шевченково, склад в балке Долгая.

Он смотрел на эти точки на карте, а видел рисунок: женщина у плиты, кошка с пятном на лбу, солнце с торчащими палочками и подпись «галя» со строчной буквы.

Двести двадцать стволов на узком участке. Из них — двенадцать его.

Если он сделает свою работу хорошо — отец, может быть, узнает об этом из доклада Боголюбова, который пойдёт через штаб армии в штаб фронта и оттуда в Москву, в Генштаб, в один из ежедневных отчётов, который Сталин читает за вечерним чаем. Не «дивизион капитана Джугашвили», конечно, — а «двенадцатый гаубичный дивизион сорок седьмого артиллерийского полка». Без фамилии. Но отец поймёт.

Если он сделает свою работу плохо — отец узнает иначе. И тогда тоже поймёт.

Яков ровно сложил карту, убрал её под лампу. Достал из нагрудного кармана гимнастёрки чистый лист — оборотную сторону формуляра дивизионного журнала, который у него лежал с утра. Взял карандаш. Подумал минуту.

Написал две строчки.

«Принял дивизион. Воюем. Я.»

Сложил лист. Положил в полевую сумку, рядом с рисунком. Завтра, в почтовой машине вместе с обычной корреспонденцией дивизиона, лист уйдёт через штаб полка в штаб армии, оттуда — по линии Власика, обратной, теперь к отцу.

Он погасил лампу.

В палатке стало темно — только красное пятно от печки и узкая полоска света из-под полога. Где-то в восьмистах метрах работал «Сталинец» — Кириллов делал последний предходный смотр тягачей. Звук тягача был ровный, низкий, домашний.

Яков лёг на нары. Накрылся шинелью. До подъёма оставалось пять часов. Двадцать пятого утром дивизион снимался с парка и шёл на Васильковку.

Глава 21

Летцен

Утренняя сводка третьего марта легла на стол Гальдера в шесть часов сорок минут, на пятнадцать минут позже обычного, потому что радист в ночной смене получил с Юго-Запада не короткое донесение, как ожидалось, а развёрнутую справку на четырнадцать листов, и расшифровка заняла больше времени, чем предполагали при составлении графика. Гальдер сидел в кабинете в восточном крыле комплекса «Мауэрвальд», в кирпичном двухэтажном здании, построенном в сорок первом году, замаскированном под лесной кордон: с прямоугольной двускатной крышей из позеленевшего гонта, со стенами, выкрашенными в пятнистый серо-зелёный цвет, и с окнами, выходящими на восточную сторону, в сторону Мазурских озёр, которые в марте ещё стояли подо льдом, но лёд этот уже не держал, и местные крестьяне с тележками по льду больше не ездили.

В кабинете было тепло. Печь в углу, голландка, протопленная с пяти утра ординарцем Хайнеманом, грела ровно. На столе лежали три предмета: лампа с зелёным абажуром, чернильный прибор и карта Восточного фронта, прикреплённая к доске магнитными грузиками по углам. Карта обновлялась еженедельно, и сегодняшняя версия — от первого марта — лежала под более новой, на которой обер-лейтенант Кобуш, оперативный дежурный, утром нанёс синим карандашом обозначения советских концентраций в районе Запорожья и Синельникова.

Гальдер взял сводку. Прочитал первую страницу — общую часть, которую составлял начальник второго отдела полковник Гелен. Гелен был молод, методичен и нелюбим в штабе, потому что не давал успокаивающих оценок: он излагал факты, и факты в его изложении почти всегда оказывались хуже того, что хотел услышать слушатель. Гальдер за это его держал.

Факт первый: в районе станции Синельниково на двадцать пятое февраля разгружено восемнадцать эшелонов с Карельского фронта, ещё десять разгружено южнее, в Павлограде и Чаплино. По расчёту Гелена — около ста двадцати тысяч человек, шестьсот орудий, не менее ста двадцати танков, преимущественно Т-34.

Факт второй: переброска идёт по расписанию, без срывов, с темпом одиннадцать-двенадцать эшелонов в сутки. Не импровизация — план.