Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 37

В одиннадцать утра разгрузка платформ была закончена. Яков прошёл в станционное здание — низкое, кирпичное, в один этаж, с зелёной железной крышей, на которой лежал слой угольной пыли. Он искал начальника станции, которого ему передал Маркин: «Если что нужно по связи или по водопою, через него». Начальник станции был на месте — в кабинете на втором этаже, в котором, как оказалось при подходе, был не второй этаж, а полуэтаж в виде надстройки над станционным залом, с лестницей у дальней стены.

Звали его Назаренко Тимофей Петрович, на станции Синельниково с двадцать восьмого года, и за тридцать четыре года железнодорожной службы он повидал, по собственному выражению, «всё, что бывает на рельсах, и кое-что, чего не бывает». Он сидел за столом — не современным, конторским, а старым купеческим письменным с резными ножками, который стоял в этом кабинете, видимо, с двадцатых годов, когда Синельниково было ещё не узлом, а полустанком. На столе лежали три синие папиросные коробки «Дюшес», в которые Назаренко складывал — Яков потом увидел — талоны на воду, талоны на уголь и квитанции на простой.

— Капитан Джугашвили, — представился Яков. — Командир артиллерийского дивизиона. Только что выгрузились.

Назаренко поднял глаза. На переносице у него лежали круглые очки в металлической оправе. Глаза за очками были не выцветшие — резкие, синие, с тем особым выражением профессионала-практика, который не верит ничему, что не подкреплено документом.

— Капитан, — повторил он. — Садитесь.

Яков сел на табурет у стены — другого места не было: оба стула у окна были завалены папками. Назаренко не торопился говорить.

— Из Карелии, — сказал он наконец. Это был не вопрос — констатация.

— Из Карелии.

— Двадцать восьмой эшелон с Карельского за последние двенадцать суток. Через нашу станцию.

— Двадцать восьмой?

— Двадцать восьмой. Я веду счёт.

Назаренко открыл правый верхний ящик стола, достал тетрадь — обычную школьную, в клеточку, с тёмно-синей обложкой, на которой пунктирной линией были набросаны железнодорожные знаки. Открыл на странице с загнутым уголком.

— С восьмого февраля по сегодняшний день — двадцать восемь эшелонов через Синельниково. Один-два в сутки. Раньше ходило по три-четыре в сутки в обратную сторону, в сторону Урала, в сорок первом. Сейчас обратно.

Он показал страницу. Яков увидел колонки: дата, номер эшелона, состав, направление, время прибытия, время отправления. Все на юг и юго-запад. Все из Карельского.

— Такого, как сейчас, — сказал Назаренко, и в голосе его впервые сквозило что-то кроме служебной констатации, — у нас не было с лета сорок первого. Только тогда — туда. Сейчас — обратно.

Яков молчал. Назаренко закрыл тетрадь, убрал в ящик.

— Подвод воды — на колонке номер два, она у вас прямо у платформы. Подвод угля для тягачей — со склада у депо, талоны выпишет мой кладовщик Гриценко. Подвод сена для лошадей — у вас лошади есть?

— Восемь. Кухонные.

— Сено через станционный гужевой двор, по утрам, до девяти. Связь полевая — по проводам через мою коммутаторную, тридцать восемь номеров, оператор Лидия Сергеевна, я ей передам. Если что — она знает, кто на каком конце провода. Что ещё?

— Пока всё.

— Тогда вечером ко мне на чай. В семь часов. Без чина.

Назаренко сказал это тоном, в котором приглашение и приказ смешивались поровну. Яков посмотрел на него: видно было, что приглашают не его, а должность; что Назаренко каждого командира эшелона приглашает на чай, потому что так у него заведено, и что отказаться нельзя, не унизив старика.

— Приду.

— Хорошо.

Назаренко проводил Якова до двери. У выхода положил руку на косяк, на секунду задержался.

— Сын у меня под Сталинградом, — сказал он. — Лётчик. Третий год пишет. — Помолчал. — Если в эшелонах вашего полка есть кто из шестьдесят пятой воздушной — спросите его о моём. Зовут Назаренко Игорь Тимофеевич, штурман, на Ил-2.

— Спрошу.

Назаренко кивнул и закрыл дверь.

К Якову Белозёров не пришёл двадцать первого. Эшелон его полка был ещё в дороге, по словам Маркина — должен был подойти двадцать второго или двадцать третьего. Яков знал об этом из последнего разговора в Москве, на пересадке: они стояли тогда на платформе Курского вокзала, в проходе между двумя составами, и Белозёров сказал, что его полк формируется на сутки позже, и они увидятся уже где-то в районе сосредоточения, если повезёт.

Двадцать второго к вечеру Белозёрова не было. Двадцать третьего к полудню — тоже. Двадцать третьего к шести вечера — когда Яков уже сидел в своей палатке и пил чай, прислушиваясь, как в соседней палатке Соколов разговаривает с Кирилловым о подвозе снарядов, — в палатку постучали, и дневальный доложил:

— Товарищ капитан. Капитан Белозёров с соседнего эшелона. Просит разрешения.

— Зови.

Белозёров вошёл, нагнувшись под низкой крышей палатки. Он был на полголовы выше Якова, в той же шинели, что и в Москве, только теперь в шинели был след от утюга — кто-то по дороге пытался выровнять складки и не сумел. Снял шапку.

— Здравствуй.

— Здравствуй. Садись.

Белозёров сел на ящик из-под снарядов. Снял перчатки, потёр руки. На улице было минус два, в палатке — около десяти, печка-буржуйка гудела, и в ней горели обрезки досок, оставшиеся от платформ.

— Чаю?

— Давай.

Яков налил из эмалированного чайника. Кипяток на стенке кружки покраснел сразу — заварка была сильная, морковный чай с добавкой настоящего, последний пакет, который Бородин достал в Петрозаводске у фельдшера в обмен на трофейный финский нож.

Сидели молча минуту. Потом Белозёров сказал:

— Дошли, значит.

— Дошли. А вы?

— Пять часов назад. Сейчас разгружаются. У меня шесть стволов — англичане, ленд-лиз, в Мурманске получили в декабре. Из них четыре исправных, два в Свердловске на ремонте.

— Английские?

— Английские. Бьют нормально, но снаряды свои, с нашими не взаимозаменяемые. Если кончатся — не достать. А запас дали на три боя.

— У нас М-30. Хотя бы снаряды штатные.

— У вас лучше. У меня — что дают.

Помолчали. Белозёров отпил чая.

— Ты помнишь Лушникова? — сказал он. — Серёжу. Учился у нас в школе на год выше.

— Помню.

— Погиб под Харьковом весной прошлого года. Лейтенант, пехота.

— Откуда узнал?

— Письмо из дома.

Яков кивнул. Белозёров смотрел в кружку. Снаружи кто-то прошёл мимо палатки — шаги в снегу скрипнули и затихли. Из соседней палатки доносился голос Соколова: «…не позднее двадцать восьмого, и без второго эшелона — нечего и думать, я Маркину так и сказал…»

Белозёров допил чай, поставил кружку на ящик.

— Завтра я к северу от тебя, через село Покровское. У тебя маршрут Юрьевка?

— Юрьевка, Чкалово.

— Тогда не увидимся до огневых. На позиции — может быть.

— Может быть.

Белозёров встал, надел перчатки, шапку. У выхода обернулся, не зная, что добавить, потом просто кивнул и вышел. Палатка хлопнула пологом, и снаружи заскрипели его шаги по снегу — длинные, торопливые, такие же, какими он ходил в коридоре школы в тридцать первом году, поднимаясь по лестнице к классной комнате на втором этаже.

Пакет принесли двадцать четвёртого, в обед.

Дневальный Чернышенко ввёл в палатку фельдъегеря — старшего сержанта в шинели с красным кантом, с планшетом на ремне через плечо. Фельдъегерь был чужой — не из армии, не из штаба полка, а откуда-то выше, из той части органов сопровождения почты, которая в обычном случае возила пакеты между Москвой и фронтами, а не между Москвой и отдельными дивизионами.

— Капитан Джугашвили?

— Я.

— Личный пакет на ваше имя. Распишитесь.

Яков расписался в журнале — две графы, фамилия и время, фельдъегерь убрал журнал в планшет. Положил на ящик пакет — небольшой, плотный, в обёрточной серой бумаге, прошитой суровой ниткой по краям. На лицевой стороне — печатными буквами от руки: «Капитану Джугашвили Я. И. Личное.» Без штампа, без обратного адреса. Снизу — маленький фиолетовый оттиск, который Яков узнал не сразу, а потом узнал: «Главное управление охраны». Власик.