Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 28

Краснов сложил листок, убрал в полевую сумку.

— Вопросы?

Вопросов не было.

Сёмин шёл обратно к своей нише — ему была разводка на восемь сорок, идти двести метров по траншее, — и думал про Хайнца Беме. Восемнадцать лет. Призван в октябре. В роте с декабря. То есть месяц всего. Семьдесят два процента в его роте за зиму обновилось — это значит, что из ста человек, которые стояли против них в декабре, осталось двадцать восемь к январю. Остальных немцев, которые сейчас стояли против Сёмина, два месяца назад здесь не было. Они приехали из Германии, кто из Лейпцига, кто из Дрездена, кто из Любека, и Хайнц Беме из Гамбурга — рассказал ему политрук, — и они мёрзли в январе, и болели, и им было плохо.

И Сёмину от этой правды должно было быть легче — у врага тяжелее, а это всегда легче нам. Так его учили в Сусанино, и так писали в газетах, и так говорил политрук на собраниях.

Но Сёмину не было легче.

Он подумал о Хайнце Беме — восемнадцатилетнем, которого месяц назад привезли в Россию, и которого четвёртого января ночью взяли в плен, и которого сейчас допрашивает кто-то в штабе дивизии. Хайнц Беме, наверное, был испуган. Хайнц Беме, наверное, рассказывал всё, что знает, и в этом всём было немного — он был в роте всего месяц. Хайнц Беме думал, наверное, о своей матери, которая его проводила в октябре в Гамбурге, и которая получит от него последнее письмо, и потом письма перестанут приходить, и она будет ждать.

И ещё через семь месяцев получит справку.

Сёмин подошёл к нише. Касатонов уже сидел там — пришёл в свою смену раньше, как всегда. Сёмин сел рядом. Положил СКС на бруствер. Поднял голову — небо светало, низкое, серое, без ветра.

— Хайнца Беме допрашивают, — сказал Сёмин Касатонову.

— Кого?

— Пленный, восемнадцать лет, из Гамбурга.

— А.

Касатонов помолчал.

— Молодой, — сказал он.

— Молодой.

Они сидели и смотрели в свои сектора. Небо светлело. Лопатин в землянке сгибал пальцы — как каждое утро, медленно, до десяти и обратно. Тимохин дописывал письмо матери. Где-то у штабной роты Ширяев собирался на смотр.

Сёмин подумал: сегодня вечером он ответит матери Прохорова. Напишет три страницы. Расскажет про сухарь, и про стрельбы, и про эшелон, и про церковь без креста. Это будут обычные вещи. Большего у него нет.

Глава 15

Лондон

Иван Михайлович Майский принял приглашение сэра Стаффорда Криппса на ужин пятнадцатого января, в восемь вечера, по адресу в Хампстеде. Приглашение пришло за двое суток через секретаря Криппса, открыткой. Поверх машинописи была от руки приписка: «частный характер встречи».

Криппс был лорд-хранитель печати в сорок втором, министр авиационной промышленности с ноября. Вегетарианец, не пил вина. Он был в Москве три раза, последний — в декабре сорок первого, когда они сидели со Сталиным шесть часов и пили чай без сахара. Майский помнил эту встречу: Криппс тогда не торопил, не настаивал. Слушал.

Майский поехал на посольской машине в семь сорок. На улицах горели только нижние окна: со светомаскировки сорокового года ничего не сняли, хотя бомбят теперь редко. С четвёртого января ничего не упало в Лондоне; всё внимание ушло на Сассекс, где немцы держали полосу от Гастингса до Истбурна, глубиной до двадцати миль. По радио передавали, что контратаку отбили. Майский этому радио не верил.

Криппс встретил у двери сам, без дворецкого, в твидовом костюме без галстука. Провёл в малую столовую: камин, два прибора, графин воды. Никакого вина. На столе — холодная баранина с картофелем, миска с зимним салатом.

— Прошу прощения за простоту, — сказал Криппс. — Продовольственная карточка не позволяет иначе.

— Это не нужно объяснять, господин министр.

Сели. Криппс сложил руки на коленях.

— У меня к вам, господин посол, разговор не от Уайтхолла. От нескольких членов кабинета. Без записи, без последствий.

— Слушаю.

Криппс заговорил медленно, как читают завещание.

— Положение в Сассексе таково, что в течение трёх недель Гастингс может стать линией постоянного фронта. Это значит, что Лондон с конца января окажется в зоне регулярных бомбардировок ракетным оружием. Военно-воздушных средств остановить эти ракеты у нас нет. Мы знаем, что и у вас их нет. Мы знаем также, что у вас есть нечто другое.

— Что именно у нас есть?

— У вас есть программа разработки собственного ракетного оружия и понимание того, как устроены немецкие образцы. Мы знаем, что ваши специалисты в Лондоне осмотрели обломки с мест попаданий двенадцатого декабря — раньше, чем наши собственные инженеры закончили первичный анализ. Это говорит о том, что у вас уже было с чем сравнивать.

Майский молчал. Программа была. Понимание было. То, что посольский инженер Шувалов дважды выезжал на места попаданий в Вулвиче и Степни и что ночью четырнадцатого декабря два чемодана с фрагментами ушли дипломатической почтой в Москву, — это содержалось в шифровках, которые читал только Молотов и две инстанции, проходящие через Кремль. Откуда это знал Криппс — Майский не знал. И не мог узнать у Криппса, не выдав того, что знает сам.

— Дальше, господин министр.

— Дальше — следующее. Мы хотим предложить обмен. Один пункт: вы передаёте нам всё, что у вас есть по немецкому ракетному образцу — конструкция, топливо, направляющая. Это позволит нам разработать средства защиты в ближайшие шесть-восемь месяцев. Второй пункт — наш. Вы получаете доступ к нашим радарным разработкам. Конкретно — к одиннадцатисантиметровому радару, серия CV-7. Это устройство, которое в настоящее время даёт нам преимущество в Атлантике. Подводные лодки видят его за двенадцать миль до того, как он видит их. Нам он будет нужен меньше, если Атлантика перестанет существовать как фронт. А для вас он сейчас — это глаз ваших ночных истребителей.

Майский продолжал молчать. CV-7 — тот сантиметровый радар, ради сведений о котором товарищ Иоффе в декабре написал записку в Кремль. Устройство, меняющее всю войну в воздухе и на море. Криппс предлагал его в обмен на немецкие ракетные обломки.

— Это решение кабинета? — спросил Майский.

— Это решение пяти человек. Премьер в эти пять не входит. Имена я предпочёл бы не называть. Скажу только: министр иностранных дел, лорд-канцлер, два постоянных заместителя и я.

— Без премьера это решение не имеет силы.

— Без премьера это решение имеет ту силу, которая выходит из логики момента. Если из Сассекса фронт двинется к Лондону — премьер уступит. Если уступит — будет поздно для CV-7, потому что наш больший вопрос будет уже не радар, а перемирие. Перемирие на условиях Бека для нас означает потерю независимости в течение пяти лет. Этого никто из пяти не хочет.

— И поэтому пятеро решили без премьера.

— Поэтому пятеро решили говорить с вами, господин посол. Без записи, без последствий, в моём доме в Хампстеде.

Майский смотрел в графин. Вода в нём была старой, видимо из водопровода. Криппс воду не покупал.

— Я доложу в Москву, — сказал Майский. — Решений никаких сегодня я предложить не могу.

— И я ничего иного не жду, — сказал Криппс. — Прошу только: доложите быстро. И в чистом виде.

— В чистом виде — то есть?

— Без дипломатических округлений. Москва должна понять, что мы говорим о двадцати днях, не о двух месяцах.

Майский кивнул.

Криппс встал, подошёл к каминной полке, взял с неё свёрнутый лист и положил перед Майским.

— Это перечень того, что нас интересует по немецкому образцу. Двенадцать пунктов. На английском. Не зашифровано. Если в Москве сочтут возможным — мы готовы получить ответ в Стокгольме через мадам Коллонтай, у которой, как мы понимаем, и без того сейчас идёт активная работа.

Упоминание Коллонтай было игрой. Криппс показывал, что знает. Не угрожал — показывал.

— Понял, — сказал Майский.

Криппс налил себе воды. Майский не пил.

— Господин министр, — сказал Майский. — Один вопрос для вашей собственной памяти. Тот случай в Москве в декабре сорок первого, когда мы сидели у Сталина шесть часов. О чём вы тогда подумали в конце?