Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 27

— Я пойду, — сказал Лопатин.

Ширяев посмотрел на его шинель — Лопатин ещё не успел надеть, — на левый немецкий сапог. На лицо. Не сказал ничего.

— Идёмте, — сказал он.

Они вышли. Лопатин на ходу застёгивал шинель, поправлял ремень. Дверь землянки закрылась — глухо, без хлопка.

Сёмин сел обратно на нары. Подумал: ему двадцать лет, может двадцать один. Тимохин ему ровесник примерно, но Тимохин в строю с июня сорок первого, и у Тимохина четыре месяца под Смоленском и год на Западном, и Тимохин не задаёт вопрос «кто старший по званию» — он смотрит, кто отвечает.

Ширяев ещё не научился смотреть. Ширяев пока что слушает.

— Молодой, — сказал Тимохин, не поднимая головы от письма.

— Молодой.

— Краснов был такой?

— Не помню. Думаю — нет. Краснов через всё прошёл.

— А этот через что прошёл?

— Через училище.

Тимохин кивнул. Записал в письмо ещё одну строчку. Сёмин думал: Ширяева жалеть пока не надо. Сначала пусть пройдёт неделю — какой выйдет из недели, такой и будет.

Посылка из Тамбова пришла четырнадцатого, к обеду. Небольшая, фанерный ящик, перевязанный шпагатом, с надписью карандашом: «Семину А. Н., полевая почта 24837». Шпагат Сёмин развязал, фанеру отделил.

В ящике лежали сухари — целая полудюжина, аккуратных, ровно нарезанных. Две пары шерстяных носков, серые, с белой каймой по щиколотке — мать вязала такие с детства, узор был тот же, что в тридцать восьмом. Кусочек чёрного мыла, завёрнутый в газету. И сложенная вчетверо бумага.

Сёмин развернул бумагу.

Это была справка из Тамбовского городского военкомата. Машинописная, на пол-листа. Печать стояла свежая — оттиск чёткий, фиолетовая.

«Семиной Анне Ивановне. Настоящим уведомляется, что сын ваш, Семин Алексей Николаевич, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, числящийся в списках бесследно пропавших с июля тысяча девятьсот сорок первого года, более в указанных списках не значится. Проведённой проверкой установлено, что упомянутый Семин А. Н. находился в плену противника, был обменян через посредничество Международного Красного Креста в феврале тысяча девятьсот сорок второго года, прошёл государственную проверку по существующему порядку и состоит на действительной военной службе с шестнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года. Просьба считать вашего сына не пропавшим без вести, а проверенным и состоящим на службе. Военком гор. Тамбова, подп.»

Дата на справке — двадцатое мая сорок второго.

Сёмин посмотрел на дату. Перечитал.

Семь месяцев справка где-то шла — военкомат, почтовый мешок, чей-то стол. Мать получила её, видимо, в декабре. И вместо ответа письмом положила в ящик, добавила сухари, носки, мыло — и отправила обратно.

Не написала ни строки.

Это было материнское письмо.

Сёмин сложил справку, убрал в нагрудный карман гимнастёрки, во внутренний — туда, где лежала справка о фильтрации, которую ему выдали в Вологде в феврале сорок второго. Теперь там было две справки: одна — о нём ему, другая — о нём матери.

Носки померил. Подошли. Положил под подушку — переоденется вечером, когда вернётся с охранения.

В охранение их с Касатоновым отправили в восемь вечера. Полная луна, минус двадцать шесть, ветер с северо-запада слабый, но колючий. Ниша в снежной траншее, в ста сорока метрах от первой проволоки. Двое — два часа на смену. Касатонов с карабином, Сёмин с СКС. У Касатонова, кроме того, бинокль на ремне.

Касатонов сел в нишу первым, прижался спиной к снежной стене, поднял бинокль. Сёмин стоял рядом, наблюдал по своему сектору — направо. Левее наблюдал Касатонов. Прямо — никто, потому что прямо они не видели: между ними и немецкой проволокой был холм, и за холмом немецкие посты, и немецкая луна, и немецкие звёзды — те же, что и здесь, но через холм.

— Лопатин как тебе, — сказал Касатонов тихо. Не поворачивая головы.

— Лопатин — Лопатин.

— Рука?

— Сгибается до восьми пальцев. Большой пока плохо.

— Карабин держит?

— Держит.

— Тогда нормально.

Касатонов опустил бинокль. Помолчал. Потом снова поднял.

Сёмин думал. Не о Ширяеве, который пришёл вчера и завтра будет проводить смотр взвода (Ширяев так и сказал — смотр; Лопатин потом тихо сказал Сёмину: «смотр устроит. Ну пусть»). Не о матери, которая прислала справку и не написала. Думал о Прохорове.

Прохоров написал ему в июне сорок второго одно письмо, и это было последнее. Письмо лежало в полевой сумке Сёмина, во внутреннем отделении, между двумя картонками. Слова в нём были обычные: дома всё хорошо, отец починил крыльцо, мать ждёт, Полотняный Завод стоит как стоял, только церковь без креста — крест сорвало в декабре сорок первого, и его никто пока не восстановил. В конце письма Прохоров приписал: «Если что — пиши. Адрес помнишь: Полотняный Завод, дом семнадцать.»

Сёмин помнил.

Прохоров погиб тридцатого июля у второй траншеи. Бережной видел — сам не успел отвернуться. Пуля в шею, сразу. Похоронен в братской могиле у безымянной высоты, на которой и брали ту вторую траншею. Над могилой к сентябрю поставили деревянную пирамидку со звездой — Бережной рассказывал, как ставили.

Мать Прохорова получила похоронку — Сёмин думал, что в сентябре. Бережной тогда отправил с местной полевой почтой обычное письмо, как пишут родственникам: «погиб при исполнении, без мучений». От матери Прохорова ответ пришёл в октябре — на полевую почту батальона, на имя Сёмина. Видимо, она нашла его адрес где-то в письмах сына. Письмо было короткое, на тетрадной странице:

«Уважаемый Алексей Николаевич. Сын мой Гриша мне писал о вас. Что в плену вы делили с ним сухарь, и что вы человек хороший. Если у вас есть что мне написать про Гришу — буду благодарна. И ещё, простите — у меня от Гриши осталось мало вещей. Если вы что помните — расскажите, я запишу. Анна Прохорова, Калужская область, посёлок Полотняный Завод, дом семнадцать.»

Сёмин не ответил.

Не потому, что не знал, что писать — он знал. Прохоров под Сусанино в июне, на маршевой роте, отдал ему треть своего пайка, потому что Сёмин после плена был ещё слабый, и Прохоров это видел. Прохоров на стрельбах подсказывал, как держать карабин, потому что у Сёмина рука после Хаммельбурга дрожала. Прохоров в эшелоне сидел напротив и рассказывал про Полотняный Завод — про реку, про церковь, про то, как зимой ловил рыбу со льда вместе с отцом.

Сёмин знал все эти вещи. Их хватило бы на четыре страницы.

Но он не ответил.

Он не знал, как написать матери, что её сын делил с ним сухарь. Потому что разделить сухарь — это не геройство, это просто разделить сухарь. Это обычно. Сёмин не хотел писать матери Прохорова обычное. Мать ждала чего-то большего. А большего у Сёмина не было.

Письмо матери Прохорова лежало в полевой сумке, во внутреннем отделении, рядом с письмом от самого Прохорова. Два письма, одно поверх другого. Иногда Сёмин его доставал и читал.

— Час, — сказал Касатонов.

Сёмин поднял голову. Луна сместилась на пол-неба. Снег скрипел под валенками, когда переминались.

— Час, — повторил Касатонов. — Скоро смена.

Сёмин кивнул.

Утром сводка по батальону пришла в восемь. Принёс Краснов — другой Краснов, политрук с язвой, не годен в строй, — и зачитал, как всегда, на построении в коридоре землянки.

— Третьего числа в полосе соседнего полка взвод старшего лейтенанта Касьянова отбил действия немецкой разведгруппы численностью пять человек. Двое наших убиты, четверо немцев убиты, один взят в плен. Пленный — рядовой Хайнц Беме, восемнадцать лет, призван в октябре сорок второго, в роте с декабря. На допросе показал: в его роте семьдесят два процента состава за зиму обновилось — болезни, обморожения, потери от наших снайперов. Питание плохое. Зимняя экипировка недостаточная. Подкреплений с запада не приходит — переброшены, по слухам, на западное направление.

На западное — это в Англию, понял Сёмин.

— Беме передан в штаб дивизии для дальнейшего допроса. Сводка по нашему батальону: потерь нет, обмороженных двое, простудой — четверо. Норма хлеба прежняя, семьсот граммов.