Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 5

Вот тебе и суд. Завтрашнему есть куда расти.

Потом его окликнули из левой очереди — место дозрело, — и он ушёл, степенно, не прощаясь: рабочий день.

Никандр вернулся уже в сумерках — своё прибытие он книге продиктовал, очередь есть очередь — и проводил её взгляд.

— Столичное учреждение, — сообщил он, усаживаясь. — Старше половины нынешнего Совета.

Обоз тронулся. Обозом он теперь назывался из вежливости.

Уже на ходу обнаружилось, что в карманах у неё каким-то образом лежат два чужих кошелька. Когда, где — она не знала, и это было честно: она весь день не смотрела на карманы. На свои, выходит, тоже. Претензий к рукам она решила не иметь — приказ был «не смотреть», про руки в приказе не было ни слова, — а думать об этом она себе запретила. В суд следовало приехать человеком с чистыми мыслями. Хотя бы мыслями.

Серое и плоское, на что она старалась не смотреть, придвинулось и стало зданием — длинным, глухим, без единой лавки вдоль стены и без единого фонаря, потому что рядом с ним никто не торговал и не гулял. Зал Совета не давил. Он просто был, как бывает погода. Айра посмотрела на него честно, по-приезжему, снизу вверх — и глазам, которые весь день просились к делу, работать расхотелось. Пальцы в рукавах впервые за день лежали смирно — не по её приказу.

Вот и славно, — велела она им. — Вот и не надо.

* * *

Подворье им отвели казённое, при ведомстве, — двор колодцем, коновязь, крыльцо под фонарём. У коновязи стояли чьи-то сани, чужая пегая жевала сено и на въехавших не поглядела: навидалась.

На крыльцо вышел хозяин подворья — сухой, немолодой, с фонарём — и осветил им сначала лица, потом возок, потом коновязь за возком. Поискал фонарём продолжения. Продолжения не было.

— Сказывали, возка будет два, — сообщил он.

— Было два, — согласился Никандр. — Второй остался в очереди.

Хозяин поднял фонарь и оглядел их ещё раз, с новым вниманием: гости въехали в столицу утром — и уже налегке.

— Шустрый у вас город, — мрачно сказал старший с облучка.

— Шустрый, — согласился хозяин, не без гордости.

Распрягал старший сам, никого не подпуская, и вожжи снял с себя последними. Было ясно: остатний возок у него отберут только с руками.

Вещи перетаскали в одну ходку — после двух краж поклажа стала подъёмной. Мешок Тай, полегчавший, но живой, Айра унесла в комнату сама и поставила у изголовья. Вмятины от кота на мешке не было и не предвиделось — и мешок от этого выглядел неохраняемым. Пришлось охранять самой.

Ужинали внизу, в общей зале, где топили щедро, а кормили казённо: щи оказались как у Павы в трактире, только жиже втрое и дороже вчетверо. Айра доела молча: за такие деньги молчат и едят.

— В столице, стало быть, и вода с наценкой, — объявил старший над миской, ни к кому и ко всем, и потребовал у подавальщика резать хлеб как хлеб, а не как бумагу.

Хлеба принесли. Резан он был так, что сквозь ломоть можно было читать.

— Это не хлеб, — определил старший. — Это к хлебу.

Выручил мешок: сало выданное Тай пошло по рукам, легло на столичные ломти как своё на чужое и примирило всех со всем. Племянник ел и оглядывался, как в храме. Ректор с Никандром ужинали над бумагами, поделив стол молча и поровну. В бумаги Айра не смотрела.

Комната была казённая, чистая, с одной свечой и окном во двор. За окном столица укладывалась спать — не так, как академия, и не так, как нижний город: без перекличек, без колодезных споров, сытым устоявшимся гулом, который не затихал, а просто густел. Айра посидела у окна, привыкая. Где-то в этом гуле сейчас катился их возок — скрипучий, с гербом Совета на дверце. Кто-то очень смелый ездил по столице под гербом Совета. Она пожелала ему удачи: скрип выдаст его раньше герба.

Перед сном мысль, отпущенная на волю, сходила, куда хотела: в лекарскую, на широкий холодный подоконник, где стояла чашка. Обычная, из столовой, пустая. Стоит, поди, и сейчас — снег за стеклом, лампа вполсилы, Серак спит, грелка в ногах. Этажом выше спит Тай — или не спит, а учит одеяло лежать гордо. Кому надо — увидит чашку. Тому и двери не нужны.

Дела идут, не жалуюсь, — доложила она чашке через полстраны. — Завтра суд. Ты там как хочешь, а я буду скучная.

Чашка не возразила. У них это считалось согласием.

Айра уже задула свечу, когда в дверь стукнули — раз, коротко, по-деловому. За дверью, со свечой, стоял Никандр — одетый не по-вечернему: собран, как днём.

— Завтра, — начал он без предисловий. — Зал будет полный. Говорить будут долго. Про вас — тоже, вы это знаете. — Свеча у него не дрожала. — Совет вам ничего не сделает: не за что и незачем, ваши бумаги чище моих. Просто помните: тракт кончился. — Он уже поворачивался, когда добавил голосом, каким перечислял мешки: — Не читайте там. Даже вывески.

Шаги его ушли по коридору — мерные, как перечисление.

Заверять даром в этом городе не станет никто — это она уже выучила за день. Значит, счёт придёт позже. Айра записала его в долги зимы: строка всё равно длинная.

Она закрыла дверь и легла. Потолок над ней был белёный, гладкий, без единой трещины — читать на нём было нечего, и это, пожалуй, было к лучшему.

Страх пришёл, как положено, к ночи — и она указала ему на место: у него теперь было у кого поучиться стоять.

Уснула она сразу — наука улицы: перед большим делом сон важнее.

Страх подождёт в очереди.

Утром украли последний возок.

Глава 3. Помост

Крик она бы проспала: к крикам за эту дорогу все привыкли. Разбудила её тишина.

Тишина стояла во дворе — особенная, людная. Так молчат несколько человек разом, когда каждый ждёт, что скажет другой, а сказать нечего никому. Айра оделась быстрее, чем проснулась, — улица приучила — и вышла на крыльцо.

Двор был на месте. Колодец, коновязь, чужая пегая у яслей. Их лошадь делила с пегой ясли и жевала сено с честным утренним усердием. А там, где с вечера темнел последний возок, лежал утоптанный снег — и больше не лежало ничего.

Старший навис над этим местом с упряжью в руках. Упряжь он снял с гвоздя, надо думать, раньше, чем понял зачем. Он не кричал. Он даже не ругался — а по нему было видно, как дорого ему это обходится.

— Я же в нём ночевать просился, — выговорил он наконец, ни к кому. — С вечера просился. Не дозволили. Не положено, говорят, на казённом дворе — двор охраняемый. — Он посмотрел на пустой снег и повторил, взвешивая слово на руке: — Охраняемый.

Хозяин подворья вышел с фонарём, хотя давно рассвело. С фонарём он, видимо, чувствовал себя при исполнении.

— С казённого подворья не крадут, — сообщил он твёрдо.

— А это? — старший качнул упряжью на пустое место.

— Это, стало быть, недоразумение.

— У меня двор с надзором, — прибавил хозяин с достоинством. — Я ночью с фонарём выходил. Дважды.

— А промеж двух раз?

— Промеж — сон. Человек я казённый, спать мне положено по-людски.

Старший ничего на это не ответил: порядок был соблюдён, в соблюдённом порядке возок и уехал. Он повесил упряжь на плечо и посмотрел на их лошадь. Лошадь жевала. Живой её оставили по одной причине, унизительной для всех участников: она никому не понадобилась даром.

— Хоть бы заржала, — попросил старший без надежды.

Лошадь поглядела на него и взяла ещё сена.

Айре хватило двух взглядов. Полозный след уходил к воротам порожней мелкой бороздой, а рядом шёл чужой конский шаг: вор привёл свою лошадь, с упряжью, готовую. Пришёл затемно, впрягся, уехал. Ни следа беготни, ни одной лишней петли по двору.

Учись, тракт. Ни масок, ни атамана, ни грамоты с печатью. Пришёл, запряг, уехал. Столица работает без поэзии — за то и берёт дороже.

— Дядь, а лошадь-то чего ж не взяли? — Племянник смотрел на пегую и на их гнедую почти с обидой за них.

— Лошадь надо кормить, — объяснил Никандр с крыльца. Он был застёгнут, выбрит и невозмутим, будто третья кража входила в подорожную. — Возок кормить не надо.