Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 5

— Зачем мне брат?

— Затем, что про брата всегда есть что сказать. Не знаешь, что отвечать, — вздохни и скажи: «А брат опять чудит». И все кивают, и никто дальше не лезет, потому что у всех есть такой брат. — Пауза. — У меня вот двоюродный. Он и правда чудит. Но принцип рабочий.

— Учту.

— Заведи, заведи. Он тебе ничего не будет стоить. А стол-то хоть богатый был? — деловито уточнила Тай. — На бумаге.

— На бумаге — да. Гусь, пироги, студень.

— Студень — это правильно. Студень в приличную бумагу так и просится. — Тай повозилась, устраиваясь. — А за столом кто сидел?

— Я. Две недели. Одна за всех: за папеньку, за маменьку и за себя, любимую.

— И как папенька?

— Строг, но справедлив. Маменька мягче.

— Хорошая семья, — заключила Тай, дослушав. — Компактная. Замуж тебя с такой, правда, не выдать. Ну так и не надо.

И ведь где-то они есть. Настоящие. Сидят себе в столице, едят своего гуся и знать не знают, что у них завелась дочь — на казённой бумаге, при даре и с долгами по дисциплине.

Внизу ещё ворочался трактир: скрипнула лавка, звякнула посуда, Пава кому-то выговорила — сонно, без злости. Хорошие звуки. Под такие и засыпают.

Тай заснула первой — на полуслове, где-то между братом и студнем. Дыхание выровнялось, и печка в ней притихла до утра. Караул из демонидки вышел парадный.

Шаги Айра услышала на втором часу.

Кто-то поднимался по лестнице и шёл по коридору — крался, старательно перенося вес с пятки на носок, а старательно красться умеют только те, кто красться не умеет: каждая половица докладывала о госте отдельно. Айра села. Тай уже сидела — бесшумно, одним движением, и жёлтые глаза горели в темноте двумя углями.

Шаги дошли до их двери. И остановились.

Тай подняла три пальца: на счёт три. Лезвие легло Айре в ладонь. Дверная ручка повернулась.

Дверь пошла внутрь — медленно, без скрипа, как открывают, когда очень не хотят никого разбудить.

В проёме стояла темнота, и темнота была ростом до притолоки. Ни лица, ни рук: чёрное, узкое, длинное, с горбом на плече — а от него тянулось в комнату что-то тонкое, шарящее по воздуху.

Спросонья, без свечи, глазами, которые ещё не привыкли к темноте, это и была смерть — та, что приходит по делу: не спеша, без стука и точно зная, за кем.

Ну вот и всё.

— Раз-два-три! — протараторила Тай и загнула все три пальца разом.

Дальше всё было темно, густо и коротко. Тай взяла длинное из темноты в захват, Айра добавила сверху, существо сложилось, пискнуло, и все трое покатились в коридор, где было чуть светлее и значительно твёрже.

— По ведо-о-омству! — придушенно взвыло снизу. — Я по ведомству-у!

Наверху лестницы вспыхнула свеча. Пава — в ночной рубахе, с половником, страшная, как гнев божий, — обозрела картину: её постоялица с лезвием в руке, незнакомая девица с жёлтыми глазами, сидящая верхом на тощем человеке, и сам тощий человек, прижатый к полу лицом.

— В моём заведении, — сказала Пава голосом, от которого прогибались половицы, — никого. Не. Убивают.

— А двенадцать человек? — с искренним интересом спросила Тай, не слезая.

— ГРИБЫ! — рявкнула Пава. — Они просто потравились рраговыми грибами! И это было сорок лет назад! Слезь с него, окаянная, это ж почтовый!

— Почтовые стучат, — возразила Тай сверху. — А не крадутся.

— Я стучал! — В голосе из-под Тай прибыло обиды. — Мне открыл господин, который допивал у окна. И велел идти тише — хозяйку не будить: она, сказал, с половником спит!

При свече грозная тьма до притолоки разобралась на части, и части вышли жалкие. Тощий немолодой дядька. Форменная шапка с высокой тульей — она-то и добирала недостающий рост, — теперь откатившаяся к лестнице. Казённая сумка через грудь, перекрутившаяся в борьбе на спину, — тот самый горб на плече. И красный с мороза нос.

Длинное и шарящее оказалось его рукой: он тянулся в темноту, чтобы нащупать край кровати и не грохнуться о неё в чужой каморке.

На полу, под Тай, действительно обнаружился казённый почтарь. Из сумки высыпался разбойничий арсенал: палочки сургуча, печатка на шнурке, роспись-книжка и огрызок хлеба. Достоинство укатилось дальше шапки.

— А верёвка где? — Тай кивнула на россыпь. — Люди говорили — с верёвкой ходит.

— Это шнурок! — оскорбился почтарь, не отрываясь от пола. — Печатный!

— Я, между прочим, при исполнении, — сообщил он туда же, потому что подняться ему пока не давали. — Предписано: лично, под роспись, до исхода недели. А неделя вышла нынче в полночь! Я второй час как нарушитель предписания!

Тай слезла. Пава подняла почтаря за шиворот — одной рукой, как поднимают нашкодивших котят, — отряхнула и усадила на ступеньку. Вблизи головорез с верёвкой оказался человеком, которому давно и глубоко надоело всё: квартал, зима, сумка и в особенности собственное начальство.

— Два дня, — сказал он с чувством, оглядывая собравшихся по очереди, с расстановкой, как пересчитывают убытки. — Два дня я по вашему кварталу имя спрашивал. «Сол Ренн». Никто не знает никакого Сола! А нынче вечером один добрый человек сперва предложил его прирезать, за недорого, — я чуть сумку не бросил, — а после послал меня сюда: спроси, мол, в «Здесь умерло двенадцать человек», чужие там оседают. — Он посмотрел на Айру с укоризной, как на соучастницу. — Я в заведение с таким названием ночью и шёл-то через не могу. Думал, заманивают. Посылают же в такие места, чтоб потом в них и найти.

— Кому вручить-то? — спросила Пава, у которой любопытство боролось с половником и побеждало.

Почтарь порылся в сумке и извлёк конверт — плотный, казённый, с печатью на синеватом воске. Поднёс к свече и прочёл, по обязанности, вслух:

— «Сол Ренн, адептке факультета Тени». — Ниже стояло мельче, писарским почерком, и ему пришлось сощуриться: — «Место вручения: трактир „Здесь умерло двенадцать человек“... у котлов».

Стало тихо. Он перечёл про себя, шевеля губами. Потом поглядел на конверт так, будто тот два дня молчал нарочно.

— Нам грузы читать не велено, — сказал он наконец в пространство. — Только сопроводительную. Порядок. — Он собрался и кашлянул: — Лично и под роспись. Кто из вас Сол Ренн?

— Смотря кто спрашивает, — сказала Айра.

— Ведомство спрашивает, — устало ответил он. — Мне велено: спросят откуда — отвечать «по ведомству». Я и отвечаю. Второй день. Всем.

Айра расписалась в его книжке закорючкой, не значившей ничего, и взяла конверт. Синь печати она узнала раньше, чем прочла хоть слово, — и Знак под рубашкой отозвался теплом ей навстречу, впервые с отъезда. Вокруг были сплошь чужие — по всем его правилам ему полагалось молчать.

А, ну теперь ты решил себя показать, да?

Адреса она не оставляла никому — она и сама его не знала, пока не постучалась в эту дверь. А где-то в академии, в комнате без окон, сидел, надо думать, писарь, который вывел «у котлов» обычным своим почерком — и не удивился.

Почтаря увели вниз — Пава, сменившая гнев на хозяйственность, налила ему настойки «от несправедливости» и усадила к печи оттаивать. Снизу ещё долго доносилось, как он жалуется на ведомство, а Пава — на грибы, и оба друг другу не верили.

— Письмо, оно само не ходит! — пробилось сквозь пол на третьей рюмке. — А ноги у меня одни! И обе казённые!

Рюмкой позже дошло до главного.

— А ведь в прошлом году орлы носили! Казённые! Хоть на гору, хоть за море — и всё в срок! Но не-е-ет: адепты жаловаться удумали. Глаза им, вишь, выцарапывает. А как орёл тебе вручит «лично и под роспись», если ты от него под лавку?! — Стук, звяк, скорбная пауза. — Списали орлов. Теперь я. Ногами. По кварталам. Ищу их. Адептов.

Пава сочувственно подливала. На том они и сошлись, что во всём виновато ведомство.

— К утру, — Тай зевнула, — будут рассказывать, что на тебя напали трое с ножами, а мы их уложили голыми руками.

— К обеду нападавших станет пятеро.

— Я и говорю: жизнь налаживается.