Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 19

На конторке у входа лежал журнал — толстый, с закладками, с обвязанным бечёвкой пером. Айра наклонила раскрытую страницу к свету из окна: графы, графы, и в графы убористым почерком внесено всё, включая, кажется, погоду. Новая кастелянша не завела порядок — она его насадила.

Уважаю. Против такого журнала я бы в этой академии не пошла. Хотя, если подумать, я же прямо сейчас вломилась в лекарскую посреди ночи...

Тай осталась у входа — стеной, честной и протопленной. Айра прошла коридором мимо тёмных палат — пустых, с заправленными койками, — до последней двери.

За последней дверью лекарская кончалась и начинался холод. Даже не начинался — стоял: погребной, устоявшийся, без сквозняка, холод места, которое топить не положено. Узкая комната с каменным полом, лавка вдоль стены, на лавке — длинное, укрытое небелёным полотном. У стены — полка, на полке свёрток с биркой.

Айра постояла у двери столько, сколько нужно, чтобы дыхание согласилось идти тише.

Мертвецов она видела. Больше, чем полагается девице её лет, и ближе, чем хотелось бы. Мертвецы были частью улицы, как лёд и стража, и она давно выучила про них главное: мёртвый не сделает ничего. Всё уже сделали до него.

Она отвернула полотно — от лица, по грудь.

Дайн лежал спокойно. Слухи не соврали: лицо без гримасы, разглаженное, — лицо человека, который лёг и уснул. Только это было не лицо спящего. У спящих под кожей идёт работа — мелкая, живая, никогда не останавливающаяся целиком. Тут работа кончилась вся.

Айра стала смотреть. Это она умела лучше всего остального — смотреть и не придумывать.

Обморожений не было. Ни на скулах, ни на ушах, ни на пальцах — а мороз в ту ночь стоял злой и на живом теле расписался бы обязательно: она видела замёрзших, у них зима всегда оставляет свои отметины, белые и багровые. Здесь кожа была чистая. Мороз его не тронул. Мороз пришёл потом, к готовому.

Руки лежали вдоль тела. Она наклонилась к запястью — близко, как лекарь. Под кожей, там, где у живого и даже у мёртвого лежат жилы, набухшие или спавшиеся, но всегда — лежат, было пусто. Русла без воды, сухие дорожки. Кожа обтягивала кость так, как не обтягивает и у голодавших: голод сушит долго, месяцами. Этого высушило враз.

И лицо. Теперь она видела то, что не увидел лекарь, потому что лекарь смотрел один раз, а она сверяла. Четыре дня назад, у стены, в свете фонарей, лицо было полнее. Она помнила его — покойницки спокойное, но живое ещё по очертанию, лицо парня, которого путали с сестрой. Теперь скулы стояли острее, виски запали, и полотно над грудью лежало ниже, чем положено лежать полотну над грудной клеткой.

Холод хранит. На льду мясо лежит неделями, и ничего ему не делается, — это знает любая рыночная торговка.

Мороз хранит. Но не здесь. Не его.

Айра стояла над телом и слушала, как где-то в глубине её, за всеми замками, скребётся то, чему она не давала имени. Не страх. Страх она знала в лицо и по имени. Это было другое: тихое, брезгливое несогласие всего живого с тем, что оно видит.

Что бы ты ни было. Ты не просто убило его. Ты его допиваешь.

Она накрыла лицо полотном — как было, до складки.

— Найдём, — сказала она мёртвому. Тихо, без выражения — как дают слово там, где расписок не берут. На улице мёртвым не обещают: мёртвому всё равно, а слово тратится. Это правило она нарушила впервые — и торговаться с собой не стала.

Свёрток на полке был увязан по-хозяйски, бирка подписана тем же убористым почерком: «Ир Д., верхнее, при поступлении». Айра развязала узел, не тронув бантика-петли: такие узлы вяжут, чтобы видеть, развязывал ли чужой. Куртка лежала сверху, сложенная в четыре, ещё ломкая от того мороза. Она отвернула полу, нашла внутренний шов у подкладки и лезвием сняла лоскут — с ладонь, из глубины, откуда не хватится даже самый дотошный журнал.

Лоскут лёг за пазуху. Узел лёг обратно бантиком-петлёй, волосок к волоску.

У выхода Тай встретила её взглядом — жёлтым, горячим даже в темноте — и ничего не спросила. Только когда замок мягко съел свой щелчок и коридор лёг за спиной, она придвинулась плечом, вплотную, и так они прошли до самой лестницы: одно плечо на двоих.

— Холодно там, — сказала Тай наконец. Не спросила — сказала.

— Там положено.

— Я знаю, что положено. — Тай помолчала. — Я бы там всё растопила. Не потому что надо. Просто чтобы не так.

Вот за это — за «просто чтобы не так» — Айра и держалась за неё, как держатся за канат над пропастью.

* * *

Сани она услышала со двора — по чужим голосам раньше, чем по полозьям.

Утро стояло ясное, звонкое, из тех, когда мороз работает на публику: дым столбами, снег блестит, всё нарядное. К такому утру полагалось событие, и событие прибыло — в ворота, под тонкий визг полозьев, входил целый экипаж из трёх возков, и передний был крытый, тёмного лака, с гербом на дверце.

Крытые сани из самой столицы — те самые, о которых спорили возчики у Павы: ревизор едет или покойник. В прежней жизни она бы поставила на покойника. Теперь у неё были сведения получше, и сведения говорили: бывает — оба, и это ещё не худший расклад.

Двор набирался народом сам собой — по-зимнему: все шли по своим делам, и у всех дела внезапно оказывались через двор. Даже необъятное туловище Кота пару раз мелькнуло в толпе. Смотрел двор по-разному. Первокурсники — как на ярмарку: столица, гербы, лак. Старшие смотрели молча, и лица у них были из осени: они уже видели, как в эти ворота нарядно въезжает Совет, — и помнили, что нарядно он только въезжает.

— Тот же, что ли? — вполголоса спросили в толпе. — Осенний?

— Другой. Осенний был с ладаном.

— А этот с чем?

— Вот и я думаю.

Айра пристроилась у колонны галереи, среди прочих внезапно-деловых. Рядом обнаружилась Ним — с ложкой, торчащей из-за пояса, как кинжал.

— Шестеро и писарь, — сказала Ним вместо приветствия. — Запомни: их приехало шестеро и писарь.

— Зачем мне это помнить?

— Пока не знаю. — Ним не отрывала глаз от возков, и губы её шевелились: счёт шёл дальше. — Но если их вдруг станет семеро, заметить это должна не только я.

У ворот тем временем гремело. Стихоплёт работал: камень в нише скрипел на поворотах, и над двором, поверх скрипа упряжи, катилось торжественное:

— Сошёл столичный гость на снежные пороги,

за ним — возки, мороз и все его тревоги.

Да будут милостивы зимние дороги.

Особенно — обратные дороги.

— Он ему только что «уезжайте поскорее» сказал? — вполголоса спросили из-за плеча Айры.

— Стихами, — уточнили рядом. — Стихами можно.

Из переднего возка, на середине строфы, вышел человек — молодой, светловолосый, без шапки, в дорожном тёмном сукне, которое стоило больше, чем весь этот двор зарабатывал в год (правда никто из них не зарабатывал нисколько, они же тут учатся, так что достижение так себе). Вышел — и достоял строфу, не двигаясь: приезжие выучивали это правило с первой строки, по лицам встречающих. А когда камень умолк, наклонил голову. Стражу. Вежливо, как равному.

Ректор встречал у крыльца — прямой, без лишней свиты, в чёрном. Айра видела его со своей колонны вполоборота и по развороту плеч читала то, что читала всегда: всё отмерено. Слова короткие, пауза уставная. Для чужих у него всё было по уставу.

Приезжий что-то сказал, ректор что-то ответил, и оба двинулись к крыльцу — шагом людей, каждый из которых умеет ждать дольше собеседника.

А в ворота уже входил второй экипаж.

Этот был длиннее: четыре возка и пятый багажный, с сундуками, увязанными по-дорожному, в кожу. Обоз дома, который переезжает с удобствами и без спешки, потому что спешат к дому Кер, а не дом Кер.

Стихоплёт набрал полную грудь — камня:

— Сошла к вратам краса, что зимняя заря, светла:

при ней и лёд ясней, и мгла — не мгла.

Зима сама такую бы сочла

роднёй — и в гости первой позвала.

Из головного возка, точно на слове «краса», вышла дама — так, будто выход подгоняли под строфу, как ключ под замок. Постояла, слушая, со вниманием человека, которому читает стихи не первый в жизни памятник.