Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 1

Annotation

Медяков теперь шесть. Заработанных: каникулы, честный разнос подносов в трактире с жизнерадостным названием «Здесь умерло двенадцать человек».

Жизнь налаживалась — пока двое во дворе не принялись деловито обсуждать, брать Ренна Сола живьём или можно попроще.

Ренн Сол — это она.

В академии — второй семестр и адепт у западной стены. На снегу одна цепочка следов, его собственная. Крови ни капли: не пролили — вытянули. Такое оставляет артефакт из тех, что Совет «изъял из оборота». Изъял — значит, был. Был — значит, есть.

У ректора решение готово: перевод подальше — тихо, заботливо и с подписью. Спасает так, что от ссылки не отличишь. Придётся раскрыть дело быстрее, чем её сошлют, — благо воровка с факультета шпионов видит чужие чары насквозь.

А ещё в академию едет знатный дом — смотреть жениха. Жених — ректор. Тай уже смешно. Айре почему-то не очень.

Он молчит о том, кто она. Она — о том, что узнала о нём. Молчаливый сговор — договор без подписей. Этой зимой выяснится, чего он стоит.

Григорий Павленко

Глава 1. Шесть медяков

Глава 2. По ведомству

Глава 3. Полозья

Глава 4. Явка засчитана

Глава 5. Расписание

Глава 6. Одна цепочка следов

Глава 7. Харентол

Глава 8. Прибытия

Глава 9. Приемлемо

Глава 10. Приём

Конец ознакомительного фрагмента.

Григорий Павленко

Молчаливый сговор

Глава 1. Шесть медяков

Шесть медяков.

Айра пересчитала их большим пальцем, не вынимая руки из кармана фартука, — на ощупь, по рёбрышкам. Все шесть были на месте — всё, что праздничный зал накидал ей за вечерние разносы: за скорость, за небитую посуду и за то, что не жаловалась на песни. Целое состояние, если считать по меркам её прошлой зимы. По меркам позапрошлой — вообще богатство.

Неплохо дела идут, неплохо. Ещё лет сорок такого же упорного, честного и ответственного труда, и она сможет себе позволить купить сапоги, в которых, возможно, не ночевали крысы. Перспектива, конечно, интересная, но не самая радужная. А вот убить несколько недель, которые ученикам благословенной академии Архонтия отведены на отдых между семестрами, — для этого честный труд вполне себе годился.

На самом деле она могла и в академии остаться на каникулы, нигде это не запрещалось. Но девице из среднего дома Сол полагалось уехать к семье — а семья, столица и праздничный стол существовали у Айры в единственном виде: на бумаге. Так что был выбор: либо найти семью Сол, вломиться к ним в дом и честно признаться, что она их потерянная дочь, — либо найти местечко, где можно было бы пересидеть это время. В этот раз Айра ограничилась вторым вариантом. Первый решила приберечь до следующих каникул.

Она вытащила из мойки последний котёл — чёрный, ведёрный, с нагаром, настолько мощным, что, кажется, из него и состоял сам котёл, — и взялась за него песком и злостью. За стеной, в общем зале трактира «Здесь умерло двенадцать человек», гудели утренние возчики. Пахло жиром, мокрой золой и подгоревшим вчерашним варевом, отскрести которое и была её задача.

Вывеска ей нравилась — прямая, без вранья, правда довольно длинная. Да и, вопреки названию, никто тут вроде не умер за то время, что она здесь работала. Ну, или ей просто не сказали.

С котлом у Айры сложились отношения. Он был здесь самый старый, самый тяжёлый и единственный, кто не задавал вопросов. Чем-то даже напоминал Кота.

— Ну что, приятель, — сказала она ему вполголоса, — недолго нам осталось. Семестр на носу. Будешь тут без меня скучать, грустить и плакать.

Котёл молча подставлял бока под щётку, делая вид, что и совсем он не расстроится.

Через неделю — обратно: устав, резерв-час (кстати, сколько ей на него ещё ходить?), ректор со своими заготовленными паузами. Выходило подозрительно нестрашно. Разбираться, отчего так, она не стала.

А за стеной, в общем зале, тем временем возчики спорили про академию — она уже выучила, что зимой в «Здесь умерло двенадцать человек» спорят либо про овёс, либо про академию, третьего не возят.

— ...кормят, говорю, три раза в день. И мясо. За что им, спрашивается?

— За страх, — веско отвечал второй голос. — Ты бы там за мясо жил? Там же эти. Ну, эти. Вот и я говорю.

— А к горе, слышь, крытые сани заказаны, — влез третий голос, помоложе. — Из самой столицы. Среди зимы-то.

— Кому туда кто сдался среди зимы?

— А вот кому-то, выходит, сдался.

Против таких доводов в зале возражений не нашлось — ни по первому вопросу, ни по второму.

Руки саднило. Три года улицы она эти руки берегла: вскрывать замки да обчищать чужие карманы — работа мало того что крайне благородная, так ещё и требующая чуткости и тонкости. А две недели у котлов сделали из них наждак — цыпки, трещины, ноготь на большом сломан о котельную дужку. Что от порядочной жизни первыми страдают руки, её никто не предупреждал. И как ей теперь людей обворовывать? Стыд какой, а не руки.

— Постоялица! — В кухню сунулась тётка Пава: широкая, громкая, с половником, который служил ей и инструментом, и жезлом власти. — Бросай своего чугунного жениха. На рынок сходишь: лук, сало, и у Гарды спроси кислой капусты, только не той, что сверху, — она сверху кладёт прошлогоднюю, знаю я её. И торгуйся! У тебя лицо честное, тебе уступают.

Лицо честное. Ха.

— Схожу. — Айра вытерла руки.

— Со дна! Со дна капусту! — Пава сунула ей корзину и две монеты, завязанные в тряпицу. — И горло замотай. Ишь, моду взяла — нараспашку по морозу. Кто за тобой ухаживать будет, если сляжешь? У меня тут не лечебница, нахлебников не держу!

С хозяйкой она сторговалась в первый же вечер, по-городскому: Айра будет ей помогать по хозяйству, а взамен — угол за печью и две миски в день, желательно не пустые. Ну и, разумеется, никаких вопросов о том, кто такая, откуда, зачем и почему. Пава сделку приняла, да и не лезла к Айре лишний раз. Видимо, решила, что девица-беглянка из какого-то знатного дома и просто ищет, где зиму пережить, прежде чем двигать дальше по большой дороге. Айра, если уж на то пошло, разубеждать бы её точно не стала.

Ну а сейчас большое дело: поход на рынок. Но сначала она забежала в свою комнатушку, за плащом и шарфом, чтобы замотать горло.

В мешочке над её тюфяком доживала своё травяная смесь — та самая, «от горла», всученная перед разъездом с приказом заваривать через день. Айра заваривала. Не потому, что верила в травы. Потому что представляла жёлтые глаза, которые сощурятся, если она посмеет слечь.

* * *

Мороз на улице стоял деловитый, рабочий — не лютый, а такой, который просто напоминает, кто здесь главный. Нижний рынок дымил жаровнями. Зимой он был вдвое меньше летнего и втрое злее: торговки мёрзли, покупатели мёрзли, и торговались обе стороны коротко, по-зимнему: две фразы и по рукам.

Айра шла через ряды с корзиной, и город читался сам, без её желания, — по старой выучке. Вон торговка отсчитывает сдачу из рукава, а в рукаве у неё поверх медяков серебро — дура или приманка стражи. Вон мальчишка пасёт зазевавшихся у пряничного лотка, и пасёт грубо, засветится к полудню.

У лотка с рыбой дар шевельнулся — лениво, спросонья: под наведённым глянцем «утренний улов» оказался позавчерашним. Плетеньице грошовое, на чью-то каплю, таких на этом рынке торговали через лоток. Не её война. Ей за капустой.

У хлебной лавки выстроилась очередь — и стояла грамотно: держались через одного, переклички не теряли, задних пересчитывали. Как раз при ней и пересчитали.

— Одиннадцать! — объявил мужик в заячьем треухе, дойдя до хвоста. — А по перекличке десять. Кто одиннадцатый?

Очередь помолчала, шевеля губами. Одиннадцатым не признался никто.

— Со мной десять... — усомнился последний, с бидоном.