Севастополь 1941 (СИ) - Миров Евгений - Страница 2

— Слева мина! — Чужое горло выталкивает крик хриплым, молодым, и я сам не узнаю этот голос. — У миделя, пятнадцать метров, под ракетой левее вешки!

— Вижу, — скуластый парень рядом перегибается через планширь и отпрядывает так резко, что плечом толкает меня. — Рогатая, сорванная. К нам идёт.

— Держать спуск! — Сверху, с мостика, незнакомый мне голос падает вниз без всякого сомнения в себе. — По одному, интервал тот же!

Интервал ломается на втором человеке: боец на ступени выворачивает шею к левому борту, а тот, что над ним, наступает ему на пальцы и тоже смотрит не туда. Снизу, из шлюпки, кричат сразу двое, и в крике уже нет счёта принятых.

— Не туда смотри, под ноги! — Матрос у трапа отдирает чужие пальцы от каната. — Пошёл!

Сбросить обороты можно одним приказом. Но поворот бросит корпус на мину или на шлюпку, а остановка затянет шлюпку под корму с человеком на нижней ступени: манёвр меняет лишь то, кого раздавит первым.

Под ногами, ниже ватерлинии, лежит кубрик, набитый пополнением до подволока. Я не думаю об этом словами — я просто вижу, как их подбрасывает настилом, и от этой ясности чужие колени сами разворачивают меня к лебёдке.

— Может, оттолкнуть? — Скуластый уже вытягивает из-под края брезента конец древка. — Я достану, ты только навались со мной.

— В рога попадёшь. — Я перехватываю древко над его кулаком и вдавливаю обратно под брезент. — И крючьём по корпусу нельзя. Минреп оборван, рубить нечего: рабочим линём берём и ходом отводим. Где лебёдка?

— За переборкой, под чехлом. — Скуластый тычет подбородком в сторону просмолённого брезента, а плечом заслоняет от меня воду. — Сбрасывающая, рукоять закусывает на полуобороте. Ты чего задумал, Гуляев?

Гуляев. Имя доходит не сразу — холод из мокрой робы отвлекает сильнее. Значит, так зовут тело, которое уже расставляет ноги на качке без моей команды и знает расстояние до переборки. Я принимаю это как очередной доклад: услышал, запомнил, использовал. Скуластый вскидывает на меня глаза — такой нажим до сих пор шёл к нему сверху, с мостика, — но древко отпускает.

Отпускает не он один. Тяжёлая рука ложится мне на плечо сзади и разворачивает вполоборота, прежде чем я успеваю сделать шаг к чехлу.

— Стоять. — Боцман смотрит не на меня, а на воду за моей спиной, и по тому, как у него ходит челюсть, я вижу: шар он уже посчитал. — К лебёдке допущен минёр, а не ты. Гринько я, если забыл. На место, к трапу.

Он прав по всякому уставу, какой я знаю. Спорить с ним — терять секунды, которых у нас считанные. Соглашаться — потерять корабль.

— Товарищ боцман, минёра тут нет, а шар в десяти метрах. — Я держу голос ровным и негромким, как держал бы его с мостика, и одновременно тяну руку к брезенту, чтобы за словами шло дело. — Отойдите на шаг влево и посмотрите под ракету. Он не в скулу правит, он в мидель. Под миделем кубрик.

Гринько делает этот шаг. Я слышу, как у него меняется дыхание.

— Крючьём нельзя, — говорит он уже себе, не мне.

— Нельзя. Петлёй на рабочий линь, и корабль сам его вынесет. Мне нужен человек на барабане и человек под древком. Больше ничего.

Секунду он держит меня взглядом. За эту секунду шар проходит ещё столько, что решение перестаёт быть его.

— Дейнека на барабан. Ковтун под древко. — Боцман снимает руку с моего плеча и тут же тычет пальцем мне в грудь. — Отведёшь — сам доложишь командиру, кто тебя учил. Не отведёшь — докладывать будет некому.

Я рву брезент от нижней кромки вверх. Сезневка впивается в основание большого пальца, полотнище срывается с креплений ледяной коркой и хлещет по лицу. В тесном гнезде рука Гуляева без поиска ложится на бухту рабочего линя, а рядом на шест с отпорным крюком; крюк зацепился за скобу, и я выворачиваю древко, пока оно не идёт со скрежетом.

Шар за это время проходит две леерные стойки. Восемь метров.

— Держишь барабан. — Я ставлю его ладонь на рукоять и прижимаю сверху своей, чтобы он почувствовал место. — До моей команды ни пальца. На слове «отдай» снимаешь защёлку, рукоять пойдёт назад — локоть в сторону, не на себя.

— А если не попадёшь? Там рога в полруки каждый.

— Тогда ты меня и не увидишь больше. Локоть в сторону, я сказал.

Он подбивает барабан и перед рывком прикусывает нижнюю губу. Жест вытягивает из чужой памяти полное имя — Тимофей Дейнека, — а из моей собственной, детской, дедовскую фразу, оборванную с обоих концов. Она тонет под гулом машины, а Дейнека встаёт рядом живым человеком, которого нельзя отдать мине.

Я подхватываю шест и бегу вдоль фальшборта, а свободный конец рабочего линя скользит следом из раскрытого гнезда. Между шаром и обшивкой остаётся одна чёрная полоса воды. Ковтун отрывается от штормтрапа, подбегает пригнувшись и без слов подставляет руки под древко.

— Ковтун, под локоть, ближе к середине. На себя не тяни, мне нужен размах. Зацепится петля — бросай и отскакивай к переборке.

Он разворачивает плечо, как живая сошка. Я собираю из поданного конца рабочие восемь метров и укладываю на левой руке два раздельных шлага, чтобы при броске сходили по очереди. Минреп видно, только когда волна вытягивает его у поверхности: косая тёмная черта показывается на секунду и тонет. Шар поднимается на гребень, показывает три рога и тяжёлое брюхо под ними. Меньше длины шеста. Второго броска не будет: его некуда положить.

За спиной у меня корабль продолжает жить своей ночью, и это слышно спиной. У правого борта не остановили спуск: подошвы бьют по ступеням вразнобой, кто-то внизу принимает людей и считает вслух, сбиваясь и начиная с единицы. Машина держит те же обороты — мостик не сбросил ни узла, и правильно сделал. С кормы тянет горелым маслом. Дальше, за молом, город отдаёт короткие вспышки, и между ними на воде успевает проступить полоса вешек, по которой нам нельзя выйти ни на сажень.

— Минреп! — Ковтун вскидывает свободную руку.

Петля уходит с плеча. Верхний шлаг сходит чисто, нижний цепляется за содранную сезневкой кожу и виснет над водой; я разжимаю пальцы прежде, чем он затянет их. В падении витки расправляются и накрывают минреп — но свободный конец ложится поверх шеста.

— Крюк вниз!

Ковтун валит древко к планширю. Я подхватываю концом крюка дальнюю ветвь петли и проталкиваю её под минреп. Вода давит на плоский бок крюка и выворачивает шест наружу; Ковтун подаёт его вверх с волной, я налегаю сверху и держу зев под тёмной чертой троса.

— Дейнека, выбирай по пальцу!

Лебёдка щёлкает по одному зубу. Обе ветви сходятся и прижимают мокрый минреп к зеву. Через дерево проходит другая дрожь — уже не удары волны, а волочение тяжёлого троса по металлу.

— Есть хват! — Ковтун чувствует это раньше, чем видит: шест перестаёт биться. — Куда его?

— Бросай!

Он отскакивает. Крюк скрежещет по планширю, вырывается из петли и повисает на страховочном конце. Корабль тянет всю систему на себя: рабочий линь выпрямляется от лебёдки через мои руки к кнехту, и я оказываюсь внутри его дуги — тумба впереди, барабан за спиной, натяг у левого бедра.

Рывок выпрямляет локти до отказа. Линь прожигает ладони, плечо бьётся о кнехт. Пол-оборота вокруг тумбы ложится, второй шлаг подпрыгивает на высоте голени. Прижать сапогом — и следующий рывок затянет ступню к железу; я поддеваю линь тыльной стороной кисти.

— Ковтун, прижми ниже моего локтя! К свободному концу не лезь!

Он наваливается на линь у тумбы, а я продавливаю второй шлаг под первым. Кнехт принимает нагрузку, и линь перестаёт резать — отдаёт низкий ровный гул, каким звучит натянутый трос, которого не трогают.

Дальше мускулы не решают ничего. Массу заряда руками не оттащить; её отведёт собственный ход корабля, если отдать линь в верный момент. Раньше — дугу не довернёт и мину прижмёт обратно к борту. Позже — маятник качнёт её туда же кормовым рывком. Я считаю вслух: счёт держит не только меня.

— Раз. Два.

Именно на «два» корабль качает боковой волной, дуга провисает, и шар вместо того, чтобы уходить, идёт ближе к борту.