Севастополь 1941 (СИ) - Миров Евгений - Страница 1

Евгений Миров, Иван Светлов

Севастополь 1941

Глава 1

— Как они нас нашли? — Пащенко прижимает чашку наушника к уху, а свободной рукой ведёт карандашом сходящиеся отметки. — Три корабля, товарищ командир. Идут прямо на нас.

До гибели «Бдительного» остаётся одиннадцать минут.

Я смотрю на карту, где карандаш свёл три чужие отметки в одну стаю. Они встали между нами и берегом — двадцать три мили, и с каждой минутой меньше. Идут не в ряд, а ступенькой, чтобы стрелять всем бортом сразу. Если резко довернуть, крайний из них потеряет нас за спинами своих же.

— Боевая тревога. Полный ход. Право на борт.

— Они откроют огонь раньше нас. — Пащенко снимает и тут же возвращает наушник, не отрывая глаз от отметок. — У них пушки бьют дальше. Мы достанем, только когда подойдём ещё на двадцать кабельтовых.

— Всем постам приготовиться к попаданию правого борта. Аварийным партиям — по местам.

Первый залп встаёт водяными столбами за кормой, второй ложится ближе, третий накрывает. Палуба бьёт в подошвы, по стеклу рубки ползёт трещина, свет мигает.

Воздух в рубке густеет от горелой проводки и стеклянной пыли. Крошка скрипит под каблуком, когда я переношу вес к правому краю стола: там отметки цели ещё целы, а левый угол уже залит водой из лопнувшей трубы. Корпус выходит из провала не до конца, и палуба остаётся под ногами с уклоном на корму.

— Дыра в борту, ниже воды! — голос снизу, из машинного, бьётся в переговорной трубе о треск помех. — Машину заливает!

Я знаю это место в корпусе и знаю, что за ним. Корабль приговорён. Оставшееся время ещё моё.

— Товарищ командир, до берега одиннадцать миль. — Пащенко не поднимает головы от карты, и в самой ровности голоса слышно, чего он просит. — Если отвернуть и дать всё, что осталось…

— Утонем на полпути, и шлюпки останутся посреди моря на голой воде. — Я не даю ему договорить, потому что считает он верно, а понимает неверно. — Здесь нас хотя бы прикроет свой же дым. Там не прикроет ничего.

Он проглатывает возражение вместе с воздухом и снова берётся за карандаш.

— Дыру заделать. Воду откачивать всем, что есть. Сколько идём?

— Ход падает. — Пащенко наваливается на переговорную трубу и не отлипает от неё. — Одна машина ещё тянет.

— Тянуть до последнего оборота. Артиллеристы — бейте по головному.

Наш залп ложится ему в скулу. Головной корабль катится влево, и крайний в их стае теряет нас из виду. Но второй снаряд уже рвёт нам корму, третий сносит антенну вместе с половиной связи. Корабль валится на бок быстрее, чем насосы успевают отбирать воду.

— Аварийная партия три не отвечает!

— Старпом — вниз. Живых наверх. После проверки возвращайся и докладывай лично.

Эту команду командир отдаёт один раз.

— Шлюпки и плоты к спуску. Раненых первыми. Экипажу покинуть корабль.

«Бдительный» оседает кормой. Я держу корабль так, чтобы горящая рубка стояла между чужими прицелами и уходящими шлюпками.

При каждом качке из коридора за рубкой выкатывается тёмная вода и уносит к трапу обрывки бумаги. По левому борту люди передают раненых через леер, стараясь попасть в подъём шлюпки, а не бросить тяжесть на руки тем, кто внизу.

— Правый борт отошёл. — Голос Северина прорезает треск в переговорном и на полуслове пропадает под ударом металла о металл. — На левом заканчиваем посадку. Дай минуту.

— У тебя сорок секунд. — Я прижимаю плечом штурвал, когда корма тянет его влево. — Документы бросить. Людей считать у борта и после отхода.

— За сорок живых подниму. Бумаги пусть тонут. Раненые уже на воде.

Замыкающий корабль противника отваливает от строя и поворачивает добивать нас. Я разворачиваю «Бдительный» левой машиной и рулём, отрабатывающим до половины. Каждый градус увеличивает крен, зато огонь надстройки закрывает шлюпки от врага.

— Артиллеристы, что у вас осталось?

— Носовая пушка разбита. У кормовой некому стоять. — Голос в переговорном ловит паузу между ударами воды за стеной. — Ракетная установка на правом борту цела, но наводить её нечем: света нет.

— Наведём кораблём. Дайте на неё ток с аварийного.

— Придётся снять его с насосов. Мы быстрее утонем.

— Шлюпки ещё держатся. Переключай.

— Есть переключать. — В переговорном слышно, как он отходит от трубы и возвращается. — Товарищ командир, вы понимаете, что этим вы себе последний трап отрезаете?

— Понимаю лучше тебя. Переключай.

Гул насосов обрывается. Внутри корабля сразу становится слышно воду: она бьёт за стеной глухо, тяжело, выше с каждым ударом. Я разворачиваю корабль одной машиной, понемногу, и держу чужой борт в треснувшем стекле. Приборы гаснут; остаётся палец, отстукивающий по тумбе компаса, — так я всю жизнь считал, насколько цель уходит вбок за секунду. Только теперь я отбиваю не поправку для выстрела, а время, которое нужно шлюпкам.

Левая машина толкает корпус порциями: винт цепляется за воду, корма проседает, нос нехотя ползёт вправо. Между двумя толчками цель успевает сместиться на толщину оконной стойки, и я поправляю расчёт именно на эту толщину.

— Ещё два градуса. Ещё один. Стоп.

— Плоскость пуска валится, товарищ командир! — Загорный у пусковой обеими руками держит установку против крена.

— Вижу. На счёт три. Раз… два… три!

Ракета уходит низко над водой. Реактивная струя бьёт в надстройку, остатки стекла сыплются под сапоги. На девятом счёте вспышка вспарывает борт противника; он ложится в крен и отворачивает от наших шлюпок.

— Попали. — В переговорном кто-то давится выдохом, и канал захлёбывается треском.

— Всем наверх. Немедленно. Северин, все с воды?

— Все в шлюпках. — За его голосом в переговорном слышен стук вёсел: он уже на воде и держит шлюпку ради меня. — Ждёт только вас.

— Она уходит. Ты старший на воде. Считай головы дважды, второй раз вслух.

— Товарищ командир… — Голос Северина в переговорном обрывается на полуслове.

— Выполняй.

— Есть считать дважды.

Вода поднимается к мостику и ледяным ударом сводит икры. Я держусь за поручень, пока металл под ладонью не кренится вбок, и вижу между валами огня, как дым закрывает от врага уходящие к берегу шлюпки. На кормовой кто-то машет; Северин заставляет людей пригнуться и пересчитывает головы. Значит, сорок секунд я у него не отнял.

Темнота входит вместе с водой. Поручень выскальзывает, палуба валится набок, и «Бдительный» проваливается из-под меня. Море смыкается над головой. Сердце успевает остановиться — и тут же ударяет, уже в другой груди.

Я вцепляюсь в мокрый планширь и рывком удерживаю себя у борта. Над водой висит осветительная ракета; её свет выхватывает мою кисть на железе — короче в кости, грубее в костяшках, с чужим рукавом робы на запястье. Мокрый ветер бьёт в лицо, грудь судорожно втягивает воздух.

Колени оказываются ближе к палубе, чем ждёт память, и первый шаг выходит шире нужного. Пальцы ног внутри чужих сапогов сами поджимают стельку, ловя качку. Во рту вкус махорки, хотя я её не курил, под ключицей тянет старая ушибленная мышца. Тело приносит с собой возраст, привычки и боль разом, но ни одна из них не требует сейчас имени.

Первым приходит профессиональное узнавание: рогатый шар в пятнадцати метрах — мина, наведённая волной прямо на мидель. Тело отвечает без всякого вопроса: я налегаю грудью на планширь, чтобы взять её на глаз.

Из темноты вокруг шара проступает всё остальное: низкий, тесный корпус рабочего корабля, люди у правого борта, спускающиеся в шлюпки живой цепочкой. Пахнет мокрой пенькой, соляркой и чужой одеждой. По обе стороны курса выставлены вешки: фарватер держит корабль жёстче приказа. Левый борт поднимается на волне, шар исчезает за планширем и выныривает уже ближе. Пять рогов торчат из мокрого металла; на нижнем висит нитка водорослей.