Переломный момент (ЛП) - Рафферти Мэдс - Страница 94

И стоит довериться чувствам, этот мужчина подхватит тебя и окружит истинной заботой.

Позволь себе любить, Белла. Ведь ничего дороже в жизни не дано.

Всегда и навечно, любовь моя,

Мама

Глава 59

Белла

Лайла: Что сегодня за день, прекрасная лучшая подруга?

Белла: День получше

Сердце бешено колотится, а письмо дрожит в руке.

Он сказал, что влюблен?

Но ведь это произошло за несколько месяцев до того, как признался.

Я поднимаю голову и вижу Грейсона: он гладит Бэмби, не сводя глаз с дома и слегка нахмурившись — видимо, переживает, почему я до сих пор не вышла.

Боже, этот мужчина...

Больше не нужно думать, у меня нет никаких сомнений. Только не после прочитанного.

Я выбегаю из комнаты и спускаюсь, перепрыгивая через ступеньку; грудь тяжело вздымается, когда я выскакиваю на улицу и сажусь рядом с Грейсоном. Легкая улыбка трогает его щеки, обнажая ту самую одинокую ямочку.

Бэмби поднимает голову и смотрит на меня изучающим взглядом.

Пока не растеряла всю смелость, я выпаливаю:

— Я готова.

Он хмурится, и замешательство выглядит восхитительно и до безумия мило.

— Готова к чему?

— Снова начать жить, — голос срывается на хриплый шепот. — Вместе с тобой.

Грейсон моргает, а затем его лицо озаряет широченная улыбка, и от исходящего счастья у меня перехватывает дыхание. Не успеваю я и глазом моргнуть, как Грейсон валит меня на землю, нависает сверху и опирается руками по обе стороны от головы; губы замирают в миллиметре от моих.

— Скажи это, — шепчет он.

Я смотрю ему в глаза, замечаю радость и уязвимость, и признаюсь:

— Я люблю тебя, Грейсон Кроуфорд.

Не успевают слова слететь с моих, как Грейсон впивается в мой рот самым обжигающим, страстным поцелуем.

Сердце окончательно тает, когда Грейсон отстраняется; все с той же улыбкой на припухших губах он произносит со всей душой и сердцем:

— Я твой, Белла. Я всем сердцем твой.

— А я твоя, — шепчу я.

Эпилог

Белла

Три месяца спустя

По щеке скатывается слеза, пока наши с Грейсоном руки с переплетенными пальцами, бережно приминают землю.

Ива пока совсем крошечная, но со временем окрепнет, вытянется ввысь и зазеленеет, взращенная на частичке праха Дрю и моей мамы.

Четыре месяца назад меня настолько поглотило горе, что я даже не осознала: гроб на маминых похоронах пустовал. Не поняла, что она искренне желала оставить после ухода уголок, куда я могла бы приходить. Мама хотела, чтобы прах остался со мной — так ее частичка будет рядом, куда бы я ни направилась.

Когда Грейсон предложил посадить дерево в память о Дрю и маме, мысль показалась настолько правильной, что я мгновенно согласилась; мы принялись искать саженец, который пришелся бы по душе.

Теперь не нужно навещать их на кладбище. Они здесь, в нашем доме, присматривают издалека, и ничто прежде не казалось настолько правильным.

Я до сих пор не нахожу сил вернуться в мамин дом — по той же самой причине Грейсон до сих пор не переступил порог дома детства.

Воспоминания неотступно преследуют нас.

И все же хочется верить, что однажды я смогу. Войду внутрь и улыбнусь светлым моментам прошлого.

Но только не сегодня.

Плечи Грейсона напряжены, на глаза наворачиваются слезы.

— Думаю, им затея пришлась бы по душе, — шепчет он.

Стоя на коленях на земле, пока рядом лежит Бэмби, я подаюсь навстречу раскрытым объятиям Грейсона.

— Мне тоже так кажется, — отзываюсь я.

Я бы солгала, утверждая, будто последние три месяца все шло хорошо. Будто они не были переполнены ночами, когда я просыпалась в слезах, или днями, когда оцепенение спадало и боль возвращалась. Но Грейсон оставался рядом в каждую из таких минут, как и я поддерживала его в те дни, когда чувства захлестывали с головой.

Мы исцелили друг друга так, что словами не описать. Души сплелись навечно, их уже не разделить, и я ни за что не пожелаю иного.

Я бесконечно благодарна Грейсону. Вопреки маминым словам о стойкости, вряд ли сумела бы выбраться из бездны горя без него. И я знаю: он чувствует то же самое по отношению ко мне. Своим возвращением к жизни обязан мне, хотя и не могу приписать эту заслугу исключительно себе.

Несмотря ни на что, Грейсон держится и не пьет, и я горжусь им до глубины души. Слезы наворачиваются на глаза, стоит лишь подумать, какую титаническую работу над собой он проделал. Впереди еще долгий путь, но Грейсон может не торопиться и не требовать от себя слишком многого.

И даже если никогда не найдет в себе сил взглянуть страхам в лицо — ничего страшного.

Ведь горе меняет человека изнутри, до самого основания, а нынешний Грейсон прекрасен именно таким, какой он есть.

И слава богу, боссы «Ледяных Ястребов» вовремя разглядели: нынешний Грейсон на льду ничуть не уступает себе прежнему, до гибели Дрю. Грейсон рассказывал, что руководство в восторге от своего решения и теперь, похоже, без умолку хвастается им, ведь привел команду к победе в Кубке Стэнли.

Грейсон без конца твердит, что наш фальшивый роман — лучшее, что Люси когда-либо сделала, и я не могу не согласиться. Кто бы мог подумать, что подписание внушительного соглашения о неразглашении и плата за то, чтобы изображать отношения с хоккеистом НХЛ, приведут к мужчине всей моей жизни?

Он поворачивает голову и нежно целует меня в макушку. Прикрыв глаза, я упиваюсь прикосновением, теплом обнимающей руки и ощущением его губ, замерших на коже. В мыслях тут же рождается картина — образ, который мне до безумия хочется выплеснуть на холст.

И за подобное вдохновение тоже нужно поблагодарить Грейсона.

За бесконечное терпение и настойчивость, с которыми он пытался вернуть меня к искусству.

Если бы не Грейсон и его мягкое, ненавязчивое подталкивание, я бы не продала за последний месяц больше двенадцати картин и не стояла бы на пороге открытия собственной галереи.

Грейсон выложил в соцсети снимок, который сделал в тот самый день, когда я — много месяцев назад — впервые за долгое время взялась за рисование, и публикация мгновенно стала вирусной. В основном, конечно, из-за ревнивых хоккейных заей, но нашлась и огромная толпа людей, начавших требовать, чтобы я выставила работы на продажу.

Услышать, что созданное мной приносит кому-то радость, подарило ту самую смелость, в которой я так нуждалась.

И посадка дерева знаменует огромный шаг — для нас обоих.

— Ты когда-нибудь чувствуешь ее? — спрашивает он. — Свою маму?

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд: полные терпения синие глаза завораживают.

— Иногда, — тихо отзываюсь я. — Сильнее всего чувствую ее, когда пишу картины или рисую.

Уголок его губ приподнимается.

— А я вот Дрю не чувствую... вообще никогда, разве что когда выбираюсь сюда, — к моему удивлению, он вдруг негромко смеется. — Если честно, Огонек, я прямо-таки вижу, как Дрю стебет меня за то, что засунул часть его в дерево.

Сначала я молчу, но затем из груди вырывается тихий смешок, мгновенно перерастающий в искренний, безудержный хохот. Когда веселье утихает, мы замираем, созерцая дерево, ставшее памятью о близких.

Мы долго молчим, пока небо окрашивается в золотые тона, а солнце медленно опускается за вершины гор.

— Почему ты зовешь меня Огоньком? — неожиданно спрашиваю я.

— Долго же ты собиралась с силами, чтобы спросить.

Я легонько толкаю его плечом.

— Думала, ты сам когда-нибудь расскажешь.

— А по-моему, все и так очевидно, — хмыкает он, пожимая плечами.

— Объясни.

Грейсон отрывает взгляд от пылающего заката и смотрит на меня. Его рука тянется к лицу, пальцы бережно заправляют прядь волос за ухо, а после невероятно нежно скользят вниз по щеке.