Переломный момент (ЛП) - Рафферти Мэдс - Страница 8

Прочистив горло, я перевожу тему.

— Вы не против, если я заберу документы и изучу их дома?

— Конечно! Пожалуйста. Там целые мили юридической казуистики. Могу дать контакты юриста, если захотите отдать бумаги на проверку.

— Спасибо, не стоит: у меня есть к кому обратиться, — я тепло улыбаюсь и подхватываю сумочку. — Но все равно благодарю.

Люси сгружает телефон, ключи и бутылку в объемную черную сумку.

— Что ж, договорились. Надеюсь, это означает согласие.

Вслед за ней я иду по коридору к выходу. Накидываю пальто, готовясь встретиться с морозным дневным воздухом.

— Да. Если контракт не потребует продать душу дьяволу, я в деле.

В ее глазах вспыхивает огонек.

— Превосходно. У меня хорошее предчувствие. Если возникнут вопросы — не стесняйтесь, звоните. Мой номер указан на первой странице.

— Обязательно. Спасибо, Люси.

Я сдаю назад и медленно выезжаю по извилистой аллее; в зеркале заднего вида тают горы и особняк мечты, а в мыслях крутится лишь одно.

Та самая внушительная сумма, прописанная в контракте, — моя будущая зарплата.

Глава 5

Белла

Лайла: Поверить не могу, что лучшая подруга раньше воплотит мои хоккейные мечты в жизнь

Белла: Хоккейные мечты? Это еще с каких пор?!

Лайла: С тех самых, как подсела на книжки

Белла: И какое отношение твои книги имеют к хоккею?

Лайла: Даже не представляешь, что теряешь

Пока я завозила увесистый крафтовый конверт отцу Лайлы — который, к счастью, служит юристом в городском совете, — умудрилась на добрых полчаса опоздать на ужин к маме.

Тот самый ужин, на который она зазывала с тревогой в голосе.

В суматохе и восторгах сегодняшнего дня — из-за дома (вернее, целого особняка), из-за предложения о работе и вороха бумаг, по пунктам расписывающих обязанности и все то, о чем запрещено болтать на публике, — признаться честно, мамино беспокойство как-то незаметно отошло на задний план. И мне за это стыдно.

Но стоит свернуть на подъездную дорожку и увидеть ее на веранде — сидящую в любимом кресле-качалке, прихлебывая обжигающий чай, — как рой тревожных пчел, поселившийся в груди, снова взмывает вверх, кружась вокруг сердца и сдавливая легкие.

Едва я успеваю припарковаться и подхватить сумку, мама уже стоит в дверном проеме, распахнув объятия, чтобы встретить меня дома.

— Прости, что опоздала, мам. Нужно было на минутку заскочить к Лайле, — виновато бросаю я вместо приветствия.

Обнимая ее, я чувствую ладонями проступающие косточки и невольно содрогаюсь.

— Ничего страшного, любовь моя. Заходи скорее, ты совсем замерзла, вон как дрожишь!

Знала бы она, что кровь в жилах стынет не от холода, а от того, как мама тает на глазах.

Переступив порог, я чувствую тепло камина, полыхающего в гостиной — пожалуй, это единственное утешение, которое еще хранит дом. Я прохожу на кухню, превратившуюся в подобие аптечного склада: столешница заставлена десятками пузырьков с таблетками, термометрами, тонометрами и списками вещей, названия которых, кажется, я не в силах даже выговорить. С трудом проглотив вставший в горле ком, я ставлю на стол пакет с едой, которую захватила по дороге.

— Я взяла пасту с курицей по-каджунски из «Рафаэля».

У мамы заметно дрожат руки, когда она медленно отодвигает стул.

— О, мое любимое. Спасибо, родная.

Похоже, лгу не я одна. Мама лишилась аппетита уже давным-давно.

Она свято верит, будто я не замечаю, как съедает лишь крошечный кусочек, а весь остальной вечер просто уныло гоняет еду по тарелке. Я же не перестаю покупать и готовить ее любимые блюда, втайне надеясь, что когда-нибудь вкус к жизни — и к еде — вернется.

Проходят месяцы, но чуда не случается.

Откашлявшись, я наполняю большую миску, а маме ставлю порцию поменьше.

— Как там Джозеф и Триша? — осведомляется она, стоит мне сесть за стол.

— Хорошо, насколько это вообще возможно. Из клиники в Берлине вестей еще нет. Кажется, ожидание всех извело, и Лайлу в том числе.

Мама качает головой, и взгляд застилает печаль.

— Они не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю.

— Ты тоже не заслужила, — тихо признаю я, ковыряя вилкой в тарелке. — Как и любой другой, если уж совсем честно.

Мама слегка склоняет голову набок.

— Ну... — она многозначительно замолкает, и в голосе проскальзывают ироничные нотки.

Я невольно фыркаю.

— И какой документальный триллер про преступников смотрела сегодня?

— Про Джеффри Дамера.

Меня передергивает.

— Снова?

— Вышел новый сериал об этом деле, — оправдывается она, — и я просто не смогла оторваться.

— Может, лучше возьмешься за книгу? У тебя же скоро документалки закончатся, смотреть будет нечего.

Отправив в рот очередную порцию пасты, я едва сдерживаю стон удовольствия. Пожалуй, лучшее блюдо в жизни, а это о многом говорит: я ведь обожаю макароны в любом виде. Но тут взгляд цепляется за мамину исхудавшую руку: та заметно дрожит, пока она вилкой возит еду по тарелке.

Вмиг вкусная еда становится не в радость.

Мама отмахивается, и на губах, вопреки напускной бодрости в голосе, проступает грустная улыбка.

— Мне и с передачами вполне весело, — она мельком смотрит на меня и тут же отводит глаза, постукивая пальцами по вилке. — И все же, зачем тебе понадобилось заезжать к Лайле?

Она тянет время.

Моя мать — святая, во всяком случае, ближе к этому образу людей не бывает. И когда пытается оттянуть момент признания, тело выдает ее с головой: накопленное напряжение и нерешительность рвутся наружу. При всей вечной слабости, она никак не может унять нервную дрожь. Пальцы беспрестанно барабанят по столешнице, нога под столом отстукивает ритм, а колено дрожит.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — выпаливаю я настолько неожиданно, что та вздрагивает.

Мама резко поднимает голову.

— Что? — выдавливает она, и голос подскакивает на целую октаву. — С чего ты это взяла?

Я бесстрастно смотрю ей прямо в глаза. Удивительно, как продержалась так долго, но сдаваться я не намерена. К тому же мною движет чистой воды эгоизм: хочу потянуть время и не признаваться маме, что целую неделю напропалую врала. В нашем доме меня растили в убеждении: правда, какой бы горькой ни была, всегда весомее той боли, что причиняет ложь.

И разве я не наплевала на все то, что мама так старательно прививала?

Плечи поникают, и она бессильно откидывается на спинку стула.

— Ладно, твоя взяла.

Я бы рассмеялась, если бы груз, давящий на нее в этот момент, не был столь очевиден.

— Я справлюсь, мам, — я протягиваю руку и легонько сжимаю ее ладонь, холодную, несмотря на уютное тепло, что разливается от камина по дому. — Я с тобой с самого начала. Со всем справлюсь.

Очередная ложь.

Ей вовсе не обязательно знать, что каждую ночь я засыпаю в слезах.

У мамы начинает дрожать нижняя губа, и я понимаю: то, что она скажет дальше, все изменит.

— Ничего не помогает, — произносит она так тихо, что я невольно сомневаюсь, не послышалось ли.

— Что не помогает? Уговор? Мам, плевать, на что придется пойти. Да я почку продам, лишь бы оплатить счета за лечение. Выбрось ты это чувство вины из головы.

Она качает головой.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

Мама замирает и, кажется, так долго не дышит, что шея становится пунцовой, а затем судорожно выдыхает.

— Химиотерапия.

Нависшая тишина оглушает.

— Ты... ты была у онколога?

Она кивает, и взгляд застилает влажный блеск непролитых слез.

Горло обжигает; там, под весом ее слов, ворочается неподъемный камень. Приходится трижды сглотнуть, чтобы силой протолкнуть ком внутрь, но теперь жжение подступает к глазам. Я так сильно стискиваю челюсти, что зубы готовы раскрошиться — только бы не разрыдаться.