Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 32

Поэтому я киваю, наступаю на горло собственной гордости и без лишних слов обхожу пикап, чтобы сесть на пассажирское сиденье.

Поначалу мы едем в тишине. Салон его машины такой же аккуратный и продуманный до мелочей, как и он сам. Аккуратно смотанная зарядка на консоли, металлическая бутылка для воды в подстаканнике, едва уловимый аромат эвкалипта и чего-то более теплого, вроде кедра или кардамона. Чисто. Никакого хлама. Ни единая вещь не выбивается из общей картины — за исключением разве что меня, забившейся в пассажирское кресло и не знающей, куда деться от того, как белеют его костяшки пальцев на руле.

Я слегка переминаюсь с места на место, прикусываю изнутри щеку и наконец спрашиваю:

— Почему ты поехал за мной?

Он не поворачивает головы. Лишь продолжает следить за дорогой, когда отвечает:

— Я вернулся к костру. Тео сказал, что ты пошла домой пешком и одна.

А-ха. Тео. Вот чьи коленные чашечки станут моей мишенью завтра утром.

— Со мной все было бы в порядке, — говорю я. Он ничего не отвечает. — Тебе не обязательно было это делать. Ты мог остаться. Ты же пропустишь костер.

— Мне плевать на костер. — Пауза. А затем: — Какое общежитие?

— Джонсон-холл.

Он кивает, сворачивает на Доул, и тишина снова затягивается. Он весь словно натянутая струна. Его плечи, его челюсть, то, как он выдыхает — будто каждый вдох дается ему с трудом.

Когда он наконец притормаживает у здания, то переводит рычаг передач в режим парковки, но двигатель не глушит. Он откидывается на спинку сиденья, прислонившись головой к подголовнику, а затем поворачивается ко мне — и в этот самый миг я забываю, как дышать.

В темноте его лицо соткано из одних лишь теней и мягких линий. Худи, темные глаза, уставшие губы. Лицо из тех, что затягивают тебя и уже не отпускают.

Именно поэтому я и выбираюсь из пикапа.

Вот только... он тоже выходит. Ну разумеется.

Он обходит капот и останавливается рядом, прислонившись к корпусу машины с таким видом, будто у него в запасе целая вечность. Руки сложены на груди. Ноги скрещены в лодыжках. Поза, которая говорит, что его ничто не берет, хотя теперь-то я знаю лучше.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он кивает в сторону главного входа.

— Хочу убедиться, что ты нормально дойдешь.

До двери метров десять. От силы.

Я скрещиваю руки на груди.

— Зачем ты на самом деле меня подобрал?

— Я же сказал. Это не...

— Да-да, это небезопасно. Я уже слышала. И вообще-то я в это не верю. — Я делаю шаг ближе. Пульс учащается. — Но тебе-то какое дело?

Его глаза встречаются с моими, и в их глубине читается что-то сложное.

— Только не говори, что это потому, что ты мой ассистент.

Он выдерживает паузу.

— Так и есть.

— Ну конечно. Только я видела, что Александр с курса БИОЛ 403 тоже шел один, но что-то я не заметила, чтобы ты тормозил как вкопанный на своем пикапе, дабы спасти его.

— И не подумал бы.

— Так в чем тогда причина? Считаешь меня слабее? Или, я не знаю, наивной?

— Блядь, нет, — бросает он, чересчур поспешно. Теперь он тоже делает шаг вперед, оказываясь так близко, что мне приходится задирать подбородок, чтобы продолжать смотреть на него. — Я не считаю тебя слабой. Или глупой. Или беспомощной. Я считаю, что ты...

Он обрывает себя на полуслове и тяжело сглатывает.

Я в упор смотрю на него, чувствуя, как к шее подступает жар.

— Договаривай.

Его рука снова тянется к затылку, пальцы впиваются в кожу, словно ему жизненно необходима эта опора.

— Корали, — произносит он тихим, срывающимся голосом, — пожалуйста, не усложняй все еще сильнее.

— Кому усложняй? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

— Я просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в безопасности. А ты все еще не внутри.

В его голосе звучит борьба. Борьба куда более древняя, чем то время, что мы знакомы. Да, он осторожен. Но в то же время он дает трещину. Раскалывается в тех местах, где, как мне кажется, он меньше всего ожидал от себя такой уязвимости передо мной.

Поэтому я делаю вдох и отступаю на шаг назад. Затем еще на один.

— Спокойной ночи, — говорю я.

Он кивает, один резкий, размеренный кивок, но остается на месте, провожая меня взглядом. Он не двигается и не моргает, даже когда я прикладываю свой студенческий и исчезаю за дверью общежития. Когда я оборачиваюсь и смотрю сквозь стекло, он все еще стоит там, удерживая ту самую тонкую грань между сдержанностью и чем-то совершенно иным.

Глава 10

Любое революционное открытие в науке начинается с мысли: «Хм. Странно».

Оглядываясь назад, именно в этот момент мне и следовало прекратить эксперимент под названием «Холден».

Стоило мне впервые увидеть его и подумать, что парню не мешало бы купить рубашку посвободнее, пока старая окончательно не треснула на груди, как нужно было сразу отвернуться. Свернуть всю эту лавочку. Записать его в категорию «Не влезай, убьет».

Но нет. Разумеется, я этого не сделала.

Я подумала: «Хм. Странно», а потом решила разобраться.

Сначала меня зацепило то, как он заходит в комнату и выходит из нее — с какой-то едва уловимой, но мощной энергетикой, будто законы гравитации действуют на него иначе, чем на всех остальных. Эта уверенность, граничащая с высокомерием — абсолютная убежденность в своих силах и их точной стоимости, — просто ставила меня в тупик. Я еще никогда не встречала человека, который настолько невыносимо осознает собственную полезность.

А потом он точно так же отмахнулся от меня.

Дело не в том, что меня раньше никто не прерывал на полуслове. И не в том, что все обязаны выслушивать любые мои излияния. Но то, как он это сделал — словно сам звук моего голоса оскорблял его до глубины души, — заставило меня внутренне сжаться. Я не могла этого понять. И, как назло, именно поэтому мне так сильно захотелось во всем разобраться.

Это была первая ошибка.

А что потом? Ну, с тех пор мы доросли до глубокого, взаимно неразумного клубка проблем, и каждая новая сложность оказывалась еще более запутанной, чем предыдущая.

Потому что да, он резкий. Непоколебимый. В университете вообще не улыбается — ни мне, ни кому-то еще. Он колючий, как наждачка. Но ведь... есть и другой Холден, который смеялся в кофейне. Тот, который пошутил, стоя в океане, и замер, когда понял, кто перед ним. Холден, который по непонятным причинам заступается за меня. Помогает с дипломом. Заботится о Пенни. Провожает меня домой в темноте, чтобы я добралась в безопасности.

Все эти Холдены реальны. Они существуют.

Но ни один из них не сравнится с тем, который выстраивает глухие стены. С тем, который не позволяет мне разглядеть человека за его должностью. Который не отдаст мне ни единой частички себя, хотя я и так уже храню их слишком много. И он для меня не просто ассистент профессора. Не просто друг Тео. Не просто дядя Пенни.

Он — мозаика из противоречий, собранная из моментов, которые мне не следовало запоминать, и из его отражений, которые я вообще не должна была увидеть.

И все равно каждый раз, когда я подхожу близко, он ускользает в последний момент.

Непостижимый. Недоступный. И, возможно, это навсегда.

Иногда единственное, в чем ты уверена, — это в человеке, который выбивает у тебя почву из-под ног. И для меня сейчас этот человек — Холден.

Он рушит все мои убеждения, кроме теории эволюции, но... ее-то мне терять никак нельзя. Кто знает, на что он вообще способен на данном этапе.

Он слишком много анализирует. Я слишком мало спрашиваю. Вместе мы превращаем наши недоотношения в какое-то грандиозное пепелище.

Влюблена я или нет, соприкасаемся мы руками или нет, чувствую я этот невозможный запах хвои и дождя или вообще ничего — мне пора взять себя в руки. Надо перестать позволять этому катиться по наклонной, будто все предрешено и от меня ничего не зависит.

Именно поэтому я сейчас стою перед дверью его кабинета с поднятой и сжатой в кулак рукой, застыв в воздухе, как значок загрузки на экране.