Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 28

К тому же это правильная идея. Здесь дети растут в двух шагах от океана: плавают в нем, катаются на серфе, слышат его из окон своих спален. В Канаде ребята едва замечали Атлантический океан, разве что когда он обрушивал на их дома мощный северо-восточный шторм. Здесь же океан — часть их жизни. Такая близость рождает привычку, но далеко не всегда — осознанность. И уж точно не всегда — понимание.

Сегодня рано утром университет разбил с полдюжины палаток на лужайке у пляжа, и каждая посвящена определенному направлению морской науки. Моя зона — бентосные виды, в основном мелководные беспозвоночные, на которых дети чаще всего натыкаются во время экскурсий по приливным бассейнам или просто на пляже. Университет предоставил аквариумы, вывески, перчатки и несколько ламинированных карточек с информацией, но самый главный интерес вызывают именно живые обитатели, к которым можно подобраться поближе. Понаблюдать, расспросить, потрогать — аккуратно. В идеале — уйти отсюда, чуточку меньше боясь существ, которые передвигаются без единой косточки в теле.

Рядом со мной находится палатка, где дети раскрашивают гипсовые копии ракушек и пытаются сопоставить их с настоящими. Угадаешь — и тебе разрешают щипцами забросить свою раскрашенную ракушку в неглубокий демонстрационный аквариум, прямо как заправские юные океанологи. Они все утро носятся между нашими двумя столами так, словно это какое-то спортивное соревнование.

Чуть дальше стоит палатка с водорослями, где предлагают потрогать и попробовать на вкус — да-да, именно на вкус — разные местные виды. Одну мамочку прямо перекосило. А один пацан спросил, нельзя ли заменить салатные листья в его бургере на лиму. В другой палатке показывают акульи зубы местных видов, а в соседней — делают аквагрим и переводные татуировки на морскую тематику. Там работает специалист по китообразным с курса БИОЛ 403, и у нее агрессивно хорошо получаются силуэты дельфинов.

На самом краю расположился стенд с волновым лотком, где дети с помощью моделей серферов и игрушечных лодок могут симулировать поведение волн. Они уже усвоили, что чем сильнее волна, тем быстрее можно утопить несчастного игрушечного серфера. Хаос. Наука. И то и другое процветает.

Тео поднимает голову от этого последнего стенда и, заметив меня, расплывается в улыбке. Он указывает на мой стол, беззвучно шевеля губами, с такого расстояния не разобрать слов, но его палец направлен прямо на аквариум. Я и не знала, что он будет здесь сегодня, как и Холден, собственно. Но, разумеется, они тут.

Студентов-волонтеров набралось прилично, но поскольку палатки разбросаны между пляжем и лужайкой у аквариума — от палаток с едой и напитками до дискуссионных панелей и университетских презентаций, — рабочие руки требовались везде. Естественно, зона с волновым лотком, единственная, которая тяготеет скорее к океанологии, а не к морской биологии, притянула Холдена и Тео как магнит.

И весьма справедливо, учитывая, что чуть раньше я готова была поклясться, что видела, как типичная мамочка со скандальным вайбом пыталась поправлять их и объяснять, как волны разбиваются у берега. Подозреваю, она не осознавала, что спорит с единственными двумя аспирантами на этой площадке. Смелый выбор.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, на что указывает Тео, и ну надо же — мой любитель поесть вернулся. Тот самый рыжий мальчишка теперь прижался лицом опасно близко к поверхности воды, вытаращив глаза и вовсю размышляя, не сгодится ли живой организм в качестве перекуса.

— Дружище, — мягко говорю я, пытаясь не рассмеяться, — я знаю, что это выглядит... аппетитно. Но тебе точно не понравится, если ты это откусишь.

Он морщит нос.

— А почему она тогда синяя? Похожа на конфету.

Он указывает на линкию — ярко-синюю морскую звезду, которая выделяется даже в аквариуме, полном других чудных маленьких созданий.

— Глаз-алмаз, — киваю я. — На самом деле все дело в специальных пигментах — синих, понятное дело, но еще там подмешаны желтые каротиноиды. Правда, не все морские звезды такого цвета.

Я отхожу в сторону, указывая на нежно-розовую звезду, пристроившуюся в углу.

— Видишь? Другой вид. Эта — розовая. Бывают оранжевые, бывают коричневые. Они встречаются самых разных форм и расцветок, и это скорее зависит от того, где они живут, а не от того, какие они на вкус.

— Ага, — соглашается он, по-прежнему практически утыкаясь носом в стекло. — Но мне все равно хочется ее попробовать.

Я смеюсь, на этот раз громко, и стучу по краю стола.

— Мне тоже. Но думаю, печенье порадует тебя гораздо больше. Вон там есть палатка с едой. Готова поспорить, у них найдутся синие конфеты, которые точно можно есть.

Его глаза загораются так, словно я только что объявила ему о выигрыше главного приза. Он машет рукой мне, потом морским звездам и во весь дух мчится к еде.

Для человека вроде меня, который читает журналы по нейробиологии как пляжные романы, дети оказываются неожиданно увлекательным объектом для наблюдений. В первые несколько лет жизни их мозг формирует больше нейронных связей, чем в любой другой период, выстраивая схемы для вкуса, звука, зрения, осязания — для всего вокруг. Но как только они достигают определенного возраста, начинается прунинг. Синапс за синапсом мозг отсекает все лишнее, оптимизируя систему. Проблема в том, что какое-то время за главный приоритет борется абсолютно все — конфеты, морские звезды, гравитация, пираты. В голове у них полнейший хаос. Гениальный хаос. И мне безумно нравится за этим наблюдать.

Следующие пару часов проходят в привычном ритме: волны детей сменяют друг друга у палаток, и интерес у всех самый разный. Некоторые явно пришли сюда только потому, что родители не захотели весь день наблюдать их прилипшими к экранам. Другие напоминают мне меня саму в их возрасте — по уши влюбленную во все, что живет в соленой воде.

Как девчушка, которая стоит сейчас перед моим столом и с суровым видом разглядывает аквариум с устрицами. У нее два неаккуратных хвостика с неоновыми резинками и оранжевый комбинезон, будто сошедший со страниц детской книжки с картинками. Она упирается руками в стол и прищуривается, вглядываясь во временное устричное жилище с выражением лица где-то между благоговением и скептицизмом.

— Это ведь мидии, да? — спрашивает она, наклоняясь так сильно, что едва не касается носом плексигласа.

— Вообще-то устрицы. Но предположение хорошее, они из одного семейства.

Она хмурит брови.

— Двустворчатые?

Я удивленно моргаю.

— Именно.

Она задумчиво мычит, не сводя глаз с аквариума.

— Они почти не двигаются. У них скучная жизнь?

Я бросаю взгляд на скопление закрытых раковин на дне, неподвижных и невозмутимых.

— Им так не кажется. Они постоянно фильтруют воду, очищают ее. Мы называем их средообразующими видами. Жизнь многих морских обитателей зависит от них, даже если сами устрицы при этом не выглядят как-то эффектно.

Она снова смотрит на меня, прищурившись, словно оценивает, можно ли мне доверять как источнику. Затем указывает на воду.

— Так вот почему в этом аквариуме вода чище, чем в остальных?

Улыбка сама собой расплывается на моем лице.

— Очень точное наблюдение.

Она слезает с маленькой скамеечки-ступеньки и переходит к двум следующим аквариумам: одному с раками-отшельниками и другому с группой морских звезд, которые раскинулись по дну, словно сонные разноцветные вертушки. Ее лицо недовольно кривится.

— У вас нет моллюсков.

Я едва сдерживаю смех.

— Ну, вообще-то устрицы — это моллюски.

— Я имею в виду умных.

— Если бы, — со вздохом подхватываю я ее тон. — Но некоторые животные не любят толпу. Осьминоги, например, очень чувствительны, они испытывают стресс, когда вокруг слишком много всего происходит.

— Я обожаю осьминогов, — заявляет она с абсолютной серьезностью.

Вот теперь мы говорим на одном языке.

— Я тоже, — отвечаю я, присаживаясь рядом с ней на корточки и доставая из кармана телефон, чтобы кое-что показать. — Это Деймон. Он дневной осьминог, я иногда работаю с ним в одном из университетских аквариумов.