Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 11

— Ну, вообще-то я немного занят. И я уехал из кампуса.

— И что? Просто скажи, где ты, и я приеду. Мне неохота оставаться здесь ни минуты, тут какая-то девица разговаривает с рыбами.

Я прикусываю язык. Не с рыбой, а с головоногим моллюском — три сердца, медная кровь, распределенная нервная система. Я проглатываю это замечание, потому что, судя по всему, мне еще хочется пожить.

— С тобой Корали?

Я вскидываю голову так резко, что хвост бьет по плечу. На этом острове ведь может быть и другая Корали? Или в кампусе, или вообще на нашем потоке? Не мог же он сразу догадаться, что речь обо мне. Взгляд Саммер перемещается на меня и сужается, будто она только что решила сложное уравнение.

— Ты Корали?

— Ну... да.

Она поднимается одним плавным движением, подхватывает сумочку с очень уверенной серебряной буквой «G» на застежке и направляется к выходу. Каблуки — на серебряных ремешках, тонкие как бритва — щелкают раз, другой, резко выделяясь на фоне гудения кондиционера.

— Какого черта, Холден, я думала, ты собирался... — Ее голос затихает, поглощенный коридором.

Позади меня журчат водяные фильтры. Щупальца Деймона замерли, одна деталька лего повисла между присосками, словно он ждет моей команды. К шее подступает жар. Значит, он запомнил мое имя. Она теперь знает меня в лицо. А я только что превратилась в блестящую новую переменную в системе, которая и без того работает на пределе.

Если Холден и раньше меня недолюбливал, то раздражение его девушки из-за самого моего существования поблизости точно довершит дело.

— Ты ведь подмигнул бы мне, если бы здесь были ядовитые испарения и вся эта сцена мне просто померещилась? — спрашиваю я.

Деймон никак не реагирует. Он возвращается к сборке с тем же невозмутимым изяществом, с каким относится ко всему, что не касается моей личной жизни. Пожалуй, это самая здравая реакция в этой комнате. Воображение у меня неплохое, но его мощности явно не хватило бы, чтобы выдумать такую женщину, как Саммер, с нуля, а уж тем более — весь этот диалог.

После ее ухода воцаряется огромная, оглушительная тишина. Я позволяю ей окутать меня, наблюдая за тем, что у осьминога получается лучше всего. Он справляется с головоломкой, в которой спрятано лакомство, меньше чем за две минуты. Сначала осторожно пробует каждый шов присосками, а затем откручивает крышку так уверенно, будто делал это уже тысячу раз. Он изучает новый камень, который я подкинула в его укрытие, пока он не видел, проверяет его краем клюва и решает, что тот может остаться. Когда он меняет тактику, по его телу пробегает рябь хроматофоров — от темного к бледному и обратно, а щелочки зрачков сужаются, стоит ему сосредоточить внимание. Данные говорят сами за себя: он следит за окружающей средой гораздо внимательнее, чем большинство людей следят за собственными словами.

Я устанавливаю трубу от одного конца аквариума до другого и заношу время в журнал. Он трогает отверстие одним щупальцем, отступает, возвращается и наконец плавно исчезает внутри, проскальзывая насквозь. Я обещаю себе проверить его через несколько дней, чтобы узнать, закрепился ли этот маршрут на его ментальной карте.

Когда я тянусь за лего, он сжимает хватку, и присоски отрываются с решительным хлопком. Мы ведем короткое, вполне цивилизованное перетягивание каната, в котором я побеждаю по чистой случайности, пообещав принести в следующий раз новый набор. Он отпускает игрушку так, словно мы подписали контракт. Я оставляю в покое трубу, записи и эхо телефонного звонка, который я вовсе не стремилась подслушивать, и напоминаю себе: по крайней мере, один из нас двоих точно умеет быстро приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Два часа спустя теплое послеполуденное солнце выживает из лаборатории люминесцентный свет, и у моей кожи наконец-то появляется не нулевой шанс вспомнить, что такое меланин. Сорен считает, что, если я подзагорю, то вполне сойду за человека, который провел здесь больше месяца.

— Светлые, запутанные кудряшки у тебя уже есть, — говорит она.

— И веснушки — не забывай про веснушки, — добавляет Алана, прихлебывая смузи из маракуйи.

Майя фыркает в свой стакан.

— Ага, сойдет за местную — если будет молчать, не сунется одна в общественный транспорт и ее не выпустят без присмотра в какой-нибудь магазинчик на углу.

Сорен и Алана замирают. Последняя поворачивается к ней с блеском в глазах.

— А что будет, если выпустить ее в магазинчик на углу?

Майя стонет.

— Ой, только не начинайте...

— Да у вас в обычных ABC прямо на углу продается настоящее поке из тунца! — возмущаюсь я, указывая на магазин в половине квартала от нас, который уже сияет как маяк. — И свежие фрукты. И полотенца. И, блин, двенадцать видов молока!

Они смотрят на меня секунду, а потом покатываются со смеху.

Сорен вытирает слезы, ее плечи трясутся.

— Ну да, и что?

— Вы хоть знаете, сколько разных мест мне пришлось бы обойти дома, чтобы купить все это? И те магазины закрываются в пять вечера. А здесь можно купить макадамию в шоколаде в два часа ночи, как будто это продукт первой необходимости!

Алана закидывает руку мне на плечи.

— Майя, где ты откопала эту чудачку? Я обожаю ее. Можно мы оставим ее себе?

Майя снова фыркает.

— Это она меня откопала. Чудаки всегда меня находят. Вы только посмотрите на нашу компанию.

Мы и правда выглядим так, будто нас собирала специальная комиссия. Алана и Майя высокие, статные, с рельефными мышцами. На фоне роскошной темной кожи Аланы и ее копны кудрей вся моя бледность кажется каким-то недоразумением. И хотя у нас с Сорен светлые глаза, ее бордовые волосы и татуировки, обвивающие руки, создают вокруг нее совсем другую фланговую волну.

Другую, да — но за те несколько недель, что я здесь провела, они стали для меня родными в самом лучшем, сумасшедшем смысле. Сорен и Алана вместе снимают маленькую квартирку недалеко от Вайкики. Они не перегружают себя учебой, подрабатывают рядом с туристической зоной, а аренду оплачивают родители Аланы — с условием, что продукты и все остальное девчонки покупают сами. И все же в нашем общежитии они торчат чаще, чем у себя: то пытаются вытащить Майю на вечеринку, то пытаются, и безуспешно, вытащить туда же меня. Мы постоянно бегаем за кофе, и рано утром, и поздно ночью. Когда я сталкиваюсь с кем-то из них без остальных, они никогда не делают вид, будто не замечают меня: сразу вовлекают в разговор или провожают, пока наши дороги не разойдутся.

Благодаря этой троице, а еще Каю и редким появлениям Тео, у меня наконец-то появляется маленький круг общения, с которым жизнь так далеко от дома уже не кажется экспериментом по выживанию в изоляции. Честно говоря, мне кажется, у меня дома-то не было столько искренне добрых друзей.

Мы сворачиваем на пару кварталов вглубь острова, к фудтракам, которые Майя нахваливала всю неделю. Когда Майя чего-то хочет, остальные просто соглашаются, чтобы сэкономить время, да и я, откровенно говоря, тоже не застрахована от кулинарных капризов.

Заказы разлетаются один за другим. Майя берет тако со свининой. Алана выбирает вегетарианский рис, который умопомрачительно пахнет перцем и лаймом. Сорен тычет пальцем в чесночные креветки, даже не читая вывеску. Я беру лумпию в филиппинском фудтраке и обжигаю пальцы о самый первый блинчик, потому что терпение — это навык, который я практикую, но которым пока не владею. Мы занимаем щербатый деревянный стол. Майя бросает телефон в центр и включает плейлист под названием «Парк фудтраков».

— У тебя есть плейлист даже для фудтраков? — спрашиваю я.

— Корали, дорогая, тебе пора бы уже знать, что у меня есть плейлист для всего на свете, — отвечает она, уже по локоть погрузившись в первое тако.

Я как раз макаю лумпию в сладкий чили, когда Сорен переводит на меня взгляд.

— Ну, рассказывай, как там дела с Уилксом?

Я кашляю от смеха, с трудом сглатываю и бросаю на Майю взгляд, говорящий: «Я знаю, где ты спишь».