Пепельный Странник (ЛП) - Гейзер С. М. - Страница 9

Впрочем, мне особо и не нужно видеть; я наизусть выучил количество шагов между всеми углами и краями в этой комнате, чтобы двигаться по ней быстро и легко даже с ограниченным восприятием глубины.

Пройдя в центральную комнату нашей лачуги — в помещение, которое служит кухней, мастерской и всем остальным, чем нам нужно, — я застаю Марту сидящей за меньшим из двух потрепанных столов и зашивающей рукав пальто. В комнате пахнет горячей лимонной водой, которую она постоянно пьет, а в углу, как обычно, громоздится стопка незаконченной одежды; в последнее время она двигается слишком медленно, чтобы успевать делать всё в мастерской.

— С возвращением в мир живых, — бросает она, не отрываясь от работы.

Я что-то невнятно бормочу в ответ, шаря по шкафчику в поисках чистой чашки и нашей маленькой, священной баночки с чайными листьями. Эти листья у нас на исходе, как и всё остальное. Я старалась растянуть их как можно дольше, но сегодня решаю позволить себе слабость; я не думаю, что смогу не уснуть, если не выпью чаю.

Огонь уже горит, чайник стоит рядом. Мне удается наполнить его без проливов, но подвесить над открытым пламенем оказывается непросто. После нескольких неудачных попыток Марта с кряхтением поднимается, подходит и отталкивает меня в сторону.

— Дай я сделаю это, пока ты себя не ошпарила, — ворчит она.

Обычно я терпеть не могу, когда мне помогают. Она и Брайар — единственные исключения, и то лишь потому, что я знаю: они не считают меня неполноценным из-за травмы; они просто нетерпеливы.

Пока она заканчивает возиться с моим чаем, я делаю ей одолжение в ответ — раскладываю по порядку стопку одежды вместе с ее разбросанными катушками ниток и иглами. Когда я перебираю вещи в беспорядочной коробке, где она хранит свои припасы, моя рука натыкается на одну из тех многочисленных безделушек, что я мастерила последние несколько лет: маленькое солнышко, согнутое из проволоки и расплющенной монетки.

Полагаю, в наши дни это ближе всего к настоящему хобби; собирать обрезки и переделывать их во что-то, отдаленно напоминающее искусство. Марта часто зовет меня Маленьким Вороном — обычно закатывая глаза при виде этой моей тяги подбирать блестяшки, которые большинство сочло бы мусором.

Это крошечное кривобокое солнышко было одной из первых вещей, которые я смастерила. Я слегка улыбаюсь, осознавая, что она хранила его всё это время.

Спустя пару минут она шлепает мою чашку на стол и со вздохом опускается обратно на свое место.

— К слову, это тебе пришло, — говорит она, выуживая из кармана помятый конверт.

Я беру его, усаживаясь на шаткий стул напротив нее и проводя пальцами по восковой печати, на которой изображена извивающаяся вокруг башни змея.

— Это же печать продажного барона Гренмира, верно?

— Мм. — Я срываю печать ногтем. — Продажного и богатого.

— Эти два качества слишком часто идут рука об руку на мой вкус. — Она откидывается назад, скрестив массивные руки на груди. Стул скрипит и стонет под ее внушительным весом. — Будь осторожна с кем связываешься, слышишь?

— Я справлюсь, — настаиваю я, вытаскивая и разворачивая письмо, которое оказывается предложением о работе — именно на это я и надеялась. Я быстро проглядываю текст до самого конца, где обычно указана предполагаемая оплата.

Мне приходится перечитывать эту часть несколько раз, прежде чем смысл доходит до меня.

Триста золотых марок.

Этого хватило бы, чтобы кормить всю нашу деревню неделями — и даже с лихвой.

Марта стучит по столу, привлекая мое внимание.

— Чего это у тебя такое ошарашенное лицо, а?

Я словно не могу подобрать слова, а в голове уже проносятся всевозможные мысли о том, что можно было бы сделать с такими деньгами. Я подвигаю письмо Марте и молча потягиваю чай, пока она читает.

Она выглядит куда менее впечатленной, чем я. Ничего удивительного; она обычно вообще самый невозмутимый человек в любой комнате.

— Что-то здесь нечисто, тебе не кажется?

И я не могу с ней не согласиться. В конце концов, это один из принципов, по которым живут люди моей профессии: если что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, так оно обычно и есть.

И тем не менее…

— Это заманчивое предложение, — пытаюсь я говорить как можно более непринужденно.

Марта не покупается на это.

— Ты в один прекрасный день укокошишь себя сама, берясь за любую сомнительную работу, которая подворачивается под руку. И какой тогда от тебя будет толк хоть кому-нибудь, хм?

Я продолжаю попивать чай без ответа. Марта возвращается к шитью, время от времени бормоча что-то себе под нос. Письмо лежит на столе между нами, словно тлеющий уголек, полный одновременно искушения и угрозы. Искра, которая может либо принести утешение, либо все сжечь.

Триста золотых марок.

Может, это и впрямь слишком хорошо, чтобы быть правдой.

А может, наша деревня просто заслужила немного удачи и неожиданной щедрости.

Я не могу сказать наверняка.

Но там, в темном тепле нашего тесного дома, рассеянно очерчивая пальцем край чашки, я позволяю чужому чувству овладеть мной — чувству, которому я в последнее время редко даю волю.

Надежде.

Допив чай и выслушав еще несколько суровых слов от Марты, я переодеваюсь из поношенной ночной одежды в уличную и выхожу в прохладную ночную темноту, аккуратно спрятав письмо барона в карман пальто.

Сомневаюсь, что мне придется долго искать Брайар. Пепелище — место маленькое, мест, куда она может пойти, не так уж много, да и сама она предсказуема.

Впрочем, она не единственная, кого неизменно тянет к теплу и шуму «Сажи и Уголька»; таверна гудит, как обычно.

Когда я переступаю порог, меня приветствуют взмахами рук, парой шумных возгласов «все еще здесь!» и пьяным, неряшливым поцелуем от одного из официантов — Финна. Его затянувшееся касание моей талии — это приглашение заглянуть к нему, когда он закончит с работой, если мне захочется.

Обычно я бы с радостью приняла это предложение.

Но сегодня я на миссии. Поэтому я протискиваюсь мимо Финна сквозь плотную толпу и дымную пелену. В одном из углов началось спонтанное музыкальное выступление — как это часто бывает здесь, — и множество потрепанных инструментов, многие из которых самодельные, наполняют помещение веселой мелодией. Пол вибрирует от того, как посетители притопывают в такт музыке.

В дальнем конце зала Брайар стоит на стуле, широко раскинув руки. Напротив нее балансирует на одной ноге на собственном стуле Коэн Мерсер, в левой руке у него покачивается кружка. Похоже, они устроили соревнование, подзадоривая друг друга принимать все более нелепые позы — к великому удовольствию хохочущей и подбадривающей их толпы вокруг. Ни один из них не выглядит особенно трезвым, что, честно говоря, делает их балансирование еще более впечатляющим.

Брайар замечает меня и машет рукой.

Я улыбаюсь в ответ, приподняв брови.

— Мы объявляем ничью! — заявляет она, тыча пальцем в сторону Коэна.

Он протестует, но она игнорирует его, отвешивая легкий поклон и с триумфом спрыгивая вниз. Коэн падает следом мгновение спустя, прямо в объятия хихикающих девушек. Похоже, их совершенно не волнует, что он только что окатил их остатками жидкости из своей кружки; они все равно заключают его в объятия. Брайар бросает на них быстрый, недобрый взгляд, но сохраняет самообладание и направляется ко мне.

— Значит, тебе удалось воплотить свои планы на этот вечер в жизнь, я вижу.

Она виновато улыбается мне.

— Он идиот, но с ним весело.

— Никакого осуждения с моей стороны, — уверяю я ее. — Но у меня есть кое-что важное тебе показать. Почему бы тебе не попросить твоего будущего сожителя провести нас в тихую комнатку в задней части?

— Уже бегу. — Она возвращается к Коэну, утаскивая его из круга поклонниц. Прижав его к стене и поцеловав достаточно сильно, чтобы другие девушки перестали хихикать, она продолжает о чем-то шептаться с ним. Коэн смотрит в мою сторону мгновение спустя, а затем машет рукой, подзывая следовать за ним, после того как снимает ключ с крючка за стойкой.