Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 28

"В тебя" — эти слова я услышал очень отчётливо. Они повисли в воздухе, как запах гари после пожара.

— Ты сейчас о чём вообще? — спросил я.

Она вздохнула. Долго. Тяжело.

— Я сейчас о том, что мне неприятно быть правой, Вань. Правда. Я не радуюсь.

Но радость всё-таки где-то была. Не в словах — между ними. Я это чувствовал. В том, как она сидела чуть прямее, чем обычно. В том, как дышала глубже, свободнее. В том, как смотрела на меня с каким-то новым, хозяйским спокойствием.

И вот это раздражало.

Потому что я страдал. Реально. Как идиот. А Ирина пыталась объяснить мне, что так и надо. Что я всё сделал правильно. Что Юля — плохая. Что она предупреждала. Что у неё, Ирины, чутьё на таких.

Я кивал. Иногда отвечал. Потому что да — я обещал Ире помочь. Сам сказал. Сам пригласил в гости, сам привёз в дом. Сам дал понять, что не брошу. И теперь не мог просто встать и сказать: «Извини, я передумал, потому что люблю другую».

Так нормальные мужики не делают.

Хотя, может, именно так и надо было, потому что через несколько дней разговоры стали страннее.

Мы сидели на кухне. Я пил кофе, Ира ковыряла ложкой йогурт, который не ела. Просто водила ложкой по кругу, создавая белые разводы.

— Вань, — сказала она вдруг. — А ты никогда не думал продать завод?

Я даже не сразу понял вопрос. Он прозвучал так буднично, так обыденно, будто она спросила, не хочу ли я пойти прогуляться.

— Что?

— Ну… продать. — Она подняла на меня глаза. В них был интерес. Настоящий, деловой. — Ты же сам говорил, что устаёшь. Что всё на тебе. Может, тебе стоит уже подумать о другом ритме жизни?

— С чего ты вообще это спросила?

— Просто. — Она улыбнулась. — Я же вижу, как ты живёшь. Ты весь в работе. В бумагах. В людях. В проблемах. А если бы продал — мог бы уехать. В Москву. Или куда-нибудь в тепло, где пальмы, море, солнышко. Начать жизнь по-другому.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри начинает подниматься что-то тяжёлое и неприятное. Оно поднималось из живота к груди, сжимало рёбра, мешало дышать.

— Я ничего продавать не собирался.

Она помолчала. Её пальцы замерли на ложке.

— Я не настаиваю.

— Хорошо, потому что настаивать тут бесполезно.

Сказал жёстко, и она сразу это уловила.

— Прости. Я просто подумала… мало ли.

Мало ли.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время ощутил не просто усталость рядом с ней, а раздражение. Настоящее, глухое, мужское раздражение, когда хочется встать и уйти. Потому что крыша над головой, которую я ей дал — это хорошо. Деньги на жизнь — тоже можно понять. Помощь — ладно.

Но, блять, завод? Это уже не про поддержку. Это про другое. Это про то, что она смотрит на мою жизнь и видит не меня, а актив. Не мужчину, а кошелёк. И при этом думает, что может распоряжаться моей жизнью и кошельком.

35. Иван

— У тебя всё настолько плохо? — спросил я прямо.

Она долго молчала. Потом опустила ложку. Она звякнула о край чашки, и этот звук прозвучал как выстрел.

— Да.

Я ничего не сказал.

— Даже хуже, чем ты думаешь, — добавила она тише. — У меня катастрофические долги, Вань.

— Насколько катастрофические?

— После Феди… — она запнулась, будто ей тяжело даже произносить имя. — После него остались обязательства. Документы. Люди. Банки. Я не вывожу.

— Так насколько большие?

— Большие.

— Конкретней.

— Не могу. Потому что мне стыдно. Я не прошу тебя прямо сейчас решить всё за меня. Но когда банки откроются после праздников… может, ты смог бы взять кредит? Временно. Пока я не разберусь.

Вот тут меня реально перекосоёбило. Не снаружи. Внутри. Как будто кто-то ударил под дых. Кредит? На себя? Чтобы закрыть её долги? Долги её мужа, которого, по её словам, нет в живых?

— Подожди, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне взять кредит, чтобы закрыть твои долги?

Она резко обернулась.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, пожалуйста.

— А в каком, Ира?

— Я не чужой человек тебе, Ваня! Я в безвыходной ситуации!

— А я здесь при чём?

Слова вылетели жёстче, чем надо было. Но уже было поздно. Они повисли в воздухе, холодные, острые. Она побледнела. По-настоящему. Даже губы потеряли цвет.

— Понятно, — сказала она тихо.

Я провёл ладонью по лицу. Чёрт. Опять всё не так.

— Я не это имел в виду.

— Нет, именно это, — Ира всхлипнула. — Ты считаешь, что я приехала тебя использовать. Ты же сам сказал, что поможешь. Зачем ты дал мне надежду?

— Помогу — не значит, что подпишусь на всё подряд.

— Я не прошу всё подряд. Я прошу спасти меня.

Спасти? И я вдруг очень отчётливо понял, как хитро всё устроено. Если я отказываюсь — я не мужик, который не хочет влезать в чужую финансовую яму. Я подлец, который бросает женщину в беде.

Красиво. Почти безупречно.

Я встал.

— Мне надо подумать.

— Конечно, — тихо сказала она. — Подумай.

Я вышел из кухни и только в коридоре понял, что у меня дрожат руки. Не от нежности. Не от жалости. От злости. И от страха. Потому что мне стало по-настоящему тревожно не за Иру, а за то, что она рядом со мной.

В тот же вечер она попыталась с другой стороны.

Я сидел в кабинете, листал бумаги, которые не видел, когда дверь открылась без стука. Ирина вошла в коротком халате, с распущенными волосами. Шёлк струился по её телу, подчёркивая каждую линию. Она выглядела как мечта — та самая, которую я носил в себе пятнадцать лет.

— Вань, — сказала она мягко, садясь на край стола. — Ты слишком много работаешь.

Я поднял голову. Она смотрела на меня. Ждала.

— Иди сюда, — она протянула руку. — Тебе надо расслабиться.

Я смотрел на её пальцы — тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. На её лицо — красивое, спокойное, уверенное. На её тело, которое когда-то снилось мне по ночам.

И ничего. Пустота.

Блять...

— Ира, — сказал я. — Иди спать.

Она не двинулась.

— Ваня…

— Иди.

Она встала. Медленно. Поправила халат.

— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросила она. Я промолчал. — Она тебя использовала, Ваня. Ты же понимаешь?

Я поднял на неё глаза.

— А ты?

— Я тебя люблю, — сказала она тихо. — Всегда любила.

Я кивнул.

— Спокойной ночи, Ир.

Она вышла, а я остался сидеть, сжимая в руке ручку, которая ничего не писала. И думал о том, что любовь — это когда не можешь дышать без человека. Когда ищешь его глазами в каждой комнате. Когда просыпаешься и первая мысль о нём. Когда даже зная, что он, возможно, воровка, даже подозревая, что он врёт, ты всё равно хочешь быть рядом.

И я хотел. И это было отвратительно. Потому что она ушла. Потому что я сам не остановил. Потому что я выбрал не её.

В тот же вечер я позвонил знакомому менту Пашке.

Он ответил со второго раза. На фоне пищали дети, кто-то орал: «Пап, он мою лопатку забрал!», играла музыка, и сам Пашка явно был уже не в служебном настроении. Где-то звенели бокалы, пахло мандаринами и счастьем.

— Ну чего тебе, Марков? Если ты по работе, то иди в жопу!

— Не по работе. Личное.

— Ещё хуже. Давай.

— Надо по базе кое-кого пробить.

Он на секунду замолчал. Я услышал, как он отошёл от шумной компании, как закрыл за собой дверь.

— Кого?

— Женщину одну и её мужа.

— Без вопросов. Сделаю.

Я продиктовал ему данные и выдохнул с облегчением. Впервые за несколько дней.

— А... Когда?

— После праздников.

— Что значит после праздников?

— То и значит. Я в отпуске, Вань. С семьёй. Меня жена убьёт. Тёща проклянёт. Дети обидятся.

— Да я просто…

— После праздников, — повторил он уже мягче. — Сразу. Как выйду. Пробью всё, что смогу. Только напомни. А то у меня тут дети, бухло, тёща и вообще я человек временно гражданский.

— Ладно, Паша.

— Но ты мне хоть намекни: там криминал, любовь или полный комплект?