Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 5

— Почему странное?

— Потому что она не боится. Вообще. Представь: ты — миниатюрная, хрупкая женщина, твой муж подозревается в серийных убийствах. Трупы — в ста метрах от твоей спальни. А ты сидишь и пишешь сказку про розы-обманщицы. Это либо абсолютное доверие, либо абсолютное знание. Либо она верит, что он невиновен. Либо знает, что виновен, и принимает это. И я пока не знаю, что пугает меня больше.

Машина выехала на трассу. Впереди был долгий путь в город, и еще более долгий путь к правде.

Глава 4. Тридцать сантиметров невиновности, или Оружие массового поражения в семейной спальне

Полицейский участок встретил нас привычным гулом — где-то в «обезьяннике» матерился задержанный, в коридоре молодой опер орал в телефон, пытаясь перекричать помехи, а из комнаты отдыха тянуло пригоревшим кофе из автомата, который никто не чистил со времен основания этого богоспасаемого учреждения. Родная атмосфера. Я чувствовала себя почти уютно.

Мы с Серёгой оккупировали маленький кабинет для совещаний. На столе — три монитора, два ноутбука, россыпь бумажных стаканчиков с кофе разной степени свежести и коробка с пончиками, которую я предусмотрительно купила по дороге. Впереди была долгая ночь. Просмотр записей с тридцати пяти камер умного дома Полянских за последний год — это не развлечение, это наказание за грехи в прошлой жизни.

— Тридцать пять камер, — пробормотала я, вскрывая первую папку с файлами на сервере. — У него паранойя?

— У него деньги, — хмыкнул Воронов, придвигая к себе клавиатуру. — И, кажется, легкая форма эксгибиционизма. Камеры везде. Двор, гараж, коридоры, кухня, гостиная, детская, спальня...

— Спальня? — я приподняла бровь. — Серьезно?

— Серьезно. Две штуки. С разных ракурсов. Система контракта, все по-честному. Он не скрывает. Сказал технарям: «Смотрите что хотите, мне нечего прятать». И ведь не соврал.

Я вздохнула и открыла таблицу с датами убийств. Судмедэксперт предварительно установил временные окна для каждой из семи жертв. Мы начали методично, час за часом, сверять эти окна с перемещениями Льва Полянского по дому.

Первая жертва. Окно — ночь с субботы на воскресенье, начало марта. Лев весь вечер в гостиной: играет с Сашей в шахматы (ребенок выиграл, судя по тому, как он радостно скачет перед камерой), потом укладывает сына спать, потом уходит в спальню. В спальне камера показывает, как они с Таей разговаривают, он читает книгу, она пишет в ноутбуке. Свет гаснет в половине первого. До утра никаких перемещений, кроме одного похода в туалет в три часа ночи — семь шагов по коридору, дверь туалета, через две минуты обратно. Все.

Вторая жертва. Окно — вечер буднего дня, середина мая. Лев в гараже, возится с машиной. Камера над верстаком показывает, как он методично перебирает двигатель, периодически матерясь сквозь зубы. Четыре часа подряд. Потом заходит в дом, моется, ужинает с семьей, смотрит телевизор. Ночь — в спальне. Безвылазно.

Третья, четвертая, пятая. Одна и та же картина. Лев Полянский либо в доме, либо во дворе, либо в гараже. Ни одного отъезда, совпадающего с окнами убийств. Ни одной подозрительной отлучки. Я уже начала клевать носом, когда наткнулась на шестую жертву.

— Смотри, — ткнула я пальцем в монитор. — Единственная аномалия. Одиннадцатое октября, час ночи. Он выходит из дома через черный ход.

Воронов мгновенно подобрался, отставил кофе и придвинулся ближе. Его плечо коснулось моего. От него пахло кофе, усталостью и тем самым дешевым гелем для душа, который он покупал в магазине при заправке. Я запретила себе отвлекаться.

— Мусор, — сказал Серёга через секунду. — Он выносит мусор.

На экране было видно: Лев, в одних спортивных штанах и футболке, босиком (босиком в октябре!), идет к баку на улице, бросает пакет, возвращается. Камера над уличным баком фиксирует его ровно три минуты двенадцать секунд. Бак стоит прямо под фонарем, пространство вокруг просматривается полностью. Никого. Ничего. Просто мусор.

— Три минуты, — я сверилась с таблицей. — Теоретически, он мог за это время...

— Что? — перебил Воронов. — Убить проститутку, избавиться от тела, вымыть руки и вернуться с пакетом гречневой шелухи? За три минуты босиком в октябре? Я не знаю таких суперменов.

— Я тоже. Но адвокат обвинения может сказать, что он мог встречаться с жертвами в другое время, а убивать — в другом месте.

— В каком, Тань? В астрале? Камеры показывают: он дома. Всегда. Годами. Этот мужик либо невиновен, либо он научился телепортироваться.

Мы продолжили просмотр. Седьмая жертва. Самая свежая. Окно — ночь на шестое ноября. Та самая ночь, про которую Лев говорил, что они смотрели «Звездные войны». Камеры подтверждали: вся семья в гостиной, на экране телевизора — космические перестрелки, Саша засыпает, Тая роняет голову на плечо мужа. Лев сидит неподвижно, иногда перебирая ее волосы. В час ночи он берет жену на руки (на руки! как пушинку! при его-то росте и ее ста сорока пяти сантиметрах — это смотрелось как кадр из какого-то гребаного диснеевского фильма) и уносит в спальню. Потом возвращается за сыном. Укладывает. Сам ложится в кровать рядом с Таей. Свет гаснет.

Я откинулась на спинку стула и потерла глаза.

— У него алиби, Серёж. Железобетонное. По всем эпизодам.

— Знаю, — он мрачно смотрел в монитор. — И меня это бесит. Потому что чуйка орет: это он. Не знаю, как, но он. А доказательств — ноль.

Мы продолжили пересматривать записи уже без особой надежды. Я начала засыпать. Моя голова сама клонилась к плечу Воронова, и я поймала себя на мысли, что это плечо чертовски удобное, и что если я засну прямо здесь, то ничего страшного не случится. Полицейский участок, ночь, мы вдвоем...

И в этот момент Серёга поперхнулся кофе.

Это был не просто кашель. Это был фонтан. Кофе разлетелся по клавиатуре, по столу, по моим заметкам. Воронов покраснел так, что я испугалась за его сосуды — цвет его лица стремительно менялся от нормального к свекольному и дальше к какому-то немыслимому оттенку пунцового. Он начал задыхаться, одной рукой вцепившись в стол, а второй — резко, судорожно тыкая по кнопкам клавиатуры, пытаясь то ли поставить видео на паузу, то ли выключить монитор, то ли вызвать дьявола — я не поняла.

— Что такое? Серёга! — я вскочила, схватила первое, что попалось под руку (бутылку с водой), и протянула ему. — Что случилось? Ты подавился?

— Там... кха... — он пытался отдышаться, размахивая рукой в сторону экрана, как утопающий. — Там камеры... в спальне... кха-кха... черт бы побрал...

Я перевела взгляд на его монитор. Он, видимо, машинально проматывал записи дальше по временной шкале и наткнулся на утро седьмого ноября. На экране застыло изображение спальни Полянских. Лев и Тая. В постели. И судя по позам, они не спали.

— О господи, Серёга, — я закатила глаза и нервно рассмеялась. — Ты что, порнографию никогда не видел? Тебе сколько лет? Тридцать семь? А реакция как у подростка, который впервые нашел отцовский журнал с голыми тетями!

— Не такую! — он наконец откашлялся, но голос все еще был хриплым и каким-то испуганным. — Это же подозреваемые! По делу о семи трупах! И они... они... кха... Таня, это...

Он снова закашлялся, отводя глаза от экрана, но при этом почему-то забывая выключить видео. Я вздохнула, обошла стол и встала у него за плечом. Надо было оценить масштаб бедствия.

Масштаб оценивался. И масштаб впечатлял.

На экране Лев Полянский, абсолютно обнаженный, стоял у кровати, нависая над миниатюрной женой, которая смотрела на него снизу вверх с выражением абсолютного обожания. Его тело было... в общем, это было тело человека, который либо посвятил жизнь спортзалу, либо родился с генетикой греческого бога. Мускулистый, гибкий, с широкими плечами и узкими бедрами, он двигался с той самой звериной грацией, которую я заметила еще при первой встрече. Но сейчас, без одежды, эта грация была... откровенной. Пугающе откровенной.